Глава 21 Выживание

Глава 21

Выживание

По-видимому, ни человек, ни животное не используют полностью всех своих возможностей, чтобы добиться преимуществ перед соперниками. В частности, это утверждение справедливо в том, что касается области применения чувств. Каждый вид животных реагирует лишь на малую часть той богатейшей информации, которая достигает его нервной системы, и не обращает внимания на множество других изменений окружающей среды.

Нередко мы замечаем подобное самоограничение у известных нам животных, но не видим его в собственном поведении. Как по-разному мы смотрим на открывающийся перед нашими глазами мир! Так, глядя на участок холмистой земли где-нибудь в Пенсильвании, фермер видит гектары, занятые определенными сельскохозяйственными культурами, и судит о том, как они растут. Натуралист думает о растениях и животных, населяющих эти места, и изменчивых взаимосвязях, которые существуют между этими двумя царствами. Художник восхищается пастельными тонами, которыми так богат этот пейзаж: от различных оттенков земля на переднем плане до цвета неба. Геолог, рассматривая землю со своей точки зрения, обнаруживает признаки эрозии почвы, по которым он воссоздает в своем воображении прошлое этого края и может предсказать его природное будущее. И наконец, строитель оценивает рельеф местности, раздумывая о том, как армия машин сможет возвести новые дома на подходящем для коммуникаций расстоянии от ближайшего города.

Так где же искать общий знаменатель всех реакций человека на одно и то же раздражение зрительного чувства? Как мог утверждать Ницше, что «от чувств исходит все, внушающее доверие, — вся чистота совести и все доказательства правды»? Должны ли мы сделать вывод, что доверчивость, совесть и правда имеют столько форм, сколько людей на Земле? Не существует и не может существовать единого представления о нашей Вселенной, одинаково убедительного для всего человечества, ибо каждый из нас живет в своем собственном мире. Всякое сенсорное впечатление мы оцениваем очень специфически, индивидуально, на основе своего жизненного опыта. Нам не найти и двух людей, которые имели бы одинаковый жизненный опыт, даже если они воспитаны в одной семье. Никогда два человека — если только они не однояйцовые близнецы — не будут совершенно одинаково воспринимать мир. Мы редко отдаем себе отчет в том, насколько эти индивидуальные различия ограничивают наш кругозор.

Еще с большими расхождениями мы сталкиваемся при оценке сенсорного мира животных. Мы можем обмануться и ощутить чувство, близкое нам, при виде курицы, спешащей вызволить из клетки с тонкими матерчатыми стенками невидимого цыпленка, чей писк она слышит. Мы приписываем ей человеческие чувства, и наша ошибка становится очевидной, когда та же курица перестает обращать внимание на цыпленка, который на сей раз помещен в стеклянную клетку со звуконепроницаемыми стенками. Цыпленок может видеть курицу, да и она его видит, так как попытается проникнуть сквозь стекло, стоит только под ноги цыпленка насыпать зерна. Но в этом случае курица реагирует исключительно на пищу — на что-то такое, что возбуждает ее зрительные центры. Слух же является единственной дорогой к родительскому инстинкту, который заставляет курицу защищать своего цыпленка.

Иногда нам трудно принять простую систему связи такой, как она есть. Мы абсолютно уверены, что должны существовать еще какие-то тонкости, о которых нам пока ничего не известно. При этом мы часто забываем, насколько необычна обстановка, в которую помещают животное во время опытов, и как мало мы знаем о таких ограничениях, которые имели бы для него значение в условиях свободного поведения.

А бывает и так, что мы принимаем как должное сложное поведение животных в диких условиях, не задумываясь над тем, как оно управляется. Какая птица, к примеру, руководит полетом стаи голубей? Как эти летуны добиваются слаженности в своем трехмерном балете? Их устремленность вперед ничем не напоминает беспорядочного кружения опадающих осенних листьев. Голуби тщательно избегают столкновений, даже когда некоторые участники полета, как бы игнорируя остальных, занимаются воздушной акробатикой; с радостной непринужденностью упиваясь своей свободой, они кувыркаются и делают сальто. Но радость ли это? Можно ли создать породу животных, обладающих чувством свободы? Голубеводы, которые вывели породу кувыркающихся голубей, не берут на себя смелость делать такие заявления. Быть может, эти голуби кувыркаются из-за каких-то дефектов в координации их полета, которые периодически дают о себе знать?

В обычных условиях каждое дикое животное обладает определенным набором реакций на сенсорные сигналы, которые адекватны обычно возникающим потребностям. Часто животные умудряются найти выход из критических положений так, словно понимают в чем дело. Однако их чувства настроены на столь простые сигналы внешнего мира, что любые резкие изменения, которые мы внесли в него, вызовут у животных только неправильные реакции.

Несмотря на подобные ограничения, сенсорный мир каждого вида животного должен способствовать его выживанию. Нервная система животного как-то комбинирует неосознанные ощущения от всех внутренних процессов в организме и изменяет реакции на внешние раздражения в зависимости от состояния внутренних побуждений. Внутри большого мозга, такого, как наш, например, память о прошлом опыте включается в нервные цепи и точнее регулирует совершаемые нами действия.

Конечно, размер мозга — это не самый главный критерий. У летучей мыши, которая совершает ежегодные перелеты между Ньюфаундлендом и Джорджией, не полагаясь при этом, насколько нам известно, на зрительные ориентиры, мозг едва ли больше резинки на кончике карандаша. Вся нервная система бабочки данаиды весит столько же, сколько просяное зернышко. Управляющие центры фруктовой мухи вряд ли равны по величине точке в конце этого предложения. Однако все эти животные способны производить сложные действия. Они эволюционировали в течение такого же длительного периода, как и человек, и выжили с таким же успехом, как и мы. К тому же их способность к адаптации, по-видимому, безгранична. Каждый раз, когда человек совершенствует мышеловку, выжившая мышь производит на свет еще более приспособленное к жизни потомство.

Нам приятно думать, что человек выжил из-за сознательного восприятия мира и из-за стремления изменить свое непосредственное окружение. Одежда, которую мы носим, дома, в которых живем, холмы, которые выравниваем, — все это примеры управления окружающим миром. Сегодня мы гордимся тем, насколько различные приспособления и машины освобождают нас от будничных дел — начиная от производства различных предметов потребления и до наблюдения за спящими детьми. Все чаще и чаще отводим мы человеку роль изобретателя более эффективных путей использования машин или спасителя, когда возникают критические ситуации. Мы настолько стараемся предусмотреть все до последней мелочи, что такие ситуации становятся редкостью.

Благодаря приложению научных принципов к технологическим проблемам наш образ жизни меняется так быстро, что многие выдающиеся мыслители мира приходят в замешательство, когда замечают, к чему приводят эти изменения. Сэр Чарльз Сноу утверждает, что сейчас происходит научная революция, которую можно поставить в один ряд с промышленной революцией, начавшейся два столетия назад. Доктора Рене Дюбо из Рокфеллеровского института медицинских исследований интересует, не являются ли некоторые заболевания, встречающиеся сейчас в цивилизованных странах, характерными именно для века реактивной техники. Не могли ли они возникнуть из-за того, что сейчас утрачена регулярность во всем — во времени, свете, температуре и географическом положении — из-за того окружения, в котором развивается человек? Поворотом выключателя мы превращаем ночь в день или это за нас делает автоматический механизм. Если мы живем в каком-то одном месте, то поддерживаем температуру и влажность внутри помещения на постоянном уровне, чтобы обеспечить весеннюю погоду в течение всего года. Путешествуя на борту реактивного самолета, летящего на запад или восток, мы можем за несколько часов без труда ускорить или замедлить ход времени на половину суток. Наше географическое положение меняется с такой быстротой, что мы не успеваем приспособиться к одному окружению, как уже оказываемся в совершенно другом.

Впервые в истории путешественники какое-то время испытывают состояние полной невесомости, когда сила тяготения сводится к нулю. Люди и научные приборы вышли за пределы земной атмосферы, прорвались сквозь воздушное покрывало, которое защищает нас от всех видов приходящей из Вселенной радиации и пропускает только световые, радио- и космические лучи, для которых оно не является преградой. С помощью гигантских радиотелескопов человек установил, где находятся невидимые источники электрических сигналов, приходящих к нам из космоса. На Южном полюсе проводили наблюдения за хомячками и другими мелкими животными, которых поместили на плавно вращающуюся круговую платформу. Вращение Земли для них совершенно прекратилось; этих животных поворачивали против часовой стрелки точно с такой же скоростью, с какой вращалась в противоположном направлении Земля. При этом Солнце для них остановилось, чему мог бы позавидовать сам Иисус Навин.

Мы заменяем свое прежнее окружение на совершенно новое, и выживем мы или нет — зависит теперь от точной работы машин. У нас есть такие машины, которые производят другие машины, и счетные устройства, конструирующие новые машины. Если мы принимаем решения, полагаясь на счетные машины и другие приспособления, то кто же несет ответственность за ошибку? Или же человек сохранит за собой эту ответственность, потому что он дает распоряжения машине и должен чинить ее в случае поломки? Может быть, удастся создать такое устройство, которое будет само себя чинить. Насколько же сложной и многогранной должна быть машина, которая могла бы сравниться с человеком? Чтобы оказать помощь врачу или даже заменить его, уже предложили ставить диагнозы при помощи машины.

Прежде чем мы привыкнем к тому, что машина будет заменять человеческие чувства, мы должны быть уверены, что эти перемены приведут к лучшему. Уже сейчас многие люди слишком заняты собственными делами, чтобы обратить внимание на окружающие нас спокойные голоса. Мы не можем посадить человека на полку, чтобы он ничего не делал и не получал никаких раздражений до тех пор, пока не возникнет критическая ситуация, — конечно, не можем, если хотим, чтобы он оставался в здравом уме и не потерялся бы при этом. Добровольцы-испытуемые, решившие отдохнуть от тягот современной жизни, очень быстро обнаружили, что лишь в течение нескольких часов могут выдержать полную изоляцию от внешнего мира. Под руководством доктора Джона Рейдера Плэтта, профессора физики из Чикагского университета, этих людей поместили в особый резервуар с теплой водой, на руки им надели перчатки, которые не давали возможности к чему-либо прикасаться, их уши слышали только низкий постоянный гул, а глаза были покрыты особым полупрозрачным материалом, пропускающим лишь равномерный тусклый свет. По первому требованию они получали пищу. Но при отсутствии какой бы то ни было стимуляции они не могли сосредоточиваться. Потребность человека в свежих ощущениях является такой же необходимостью, как и потребность в воздухе, воде, пище и безопасности. Хотя мы еще не проникли в волшебный механизм разума, сегодня нам абсолютно ясно, что сам по себе человек существует, лишь поскольку органы чувств связывают его с привычным окружением.

По этой причине исследователи космических полетов очень обеспокоены тем, какую работу будут выполнять в пути космонавты. Во время семидневного воображаемого полета на Луну и обратно летчика с Рандольфской авиационной базы в Техасе попросили приспособить свою деятельность к четырнадцатичасовому циклу: четыре с половиной часа на сон, полчаса на завтрак и туалет, четыре часа для работы, полчаса на ленч, еще четыре часа работы и полчаса на ужин, перед тем как заснуть. В этой программе можно заметить известную перемену — нарастание темпа современной жизни. Более двадцати лет назад в Мамонтовой пещере (Кентукки) доктор Натаниель Клейтман и его студент сделали попытку адаптироваться к искусственному дню. Но вместо того чтобы принять укороченный день, они предпочли цикл в двадцать восемь часов. Через семь дней температура тела студента поднималась и падала по новому расписанию, вместо обычного, составленного по солнечным часам. Однако доктор Клейтман обнаружил, что после сорока трех лет жизни по двадцатичетырехчасовому расписанию становится очень трудно менять свои привычки.

Вероятно, нас должен ободрить тот факт, что первый американец, оказавшийся в космосе, выполнял во время полета полезную работу. Поскольку он летал в ракете, управляемой автоматически, работа была для него не бесполезным, а очень важным занятием, необходимым для того, чтобы выжить. Его внимание не было сосредоточено лишь на приборной доске и вспышках света внутри кабины. Как только корабль вышел за пределы атмосферы, космонавт выдвинул перископ и воскликнул при виде удаляющейся Земли: «Какое прекрасное зрелище!» За время короткого путешествия, когда ни вкусовые, ни обонятельные центры не получали никаких раздражений, даже у такого тренированного командира, как Алан Б. Шепард младший, возникла эмоциональная реакция — чувство восхищения.

Для того чтобы впервые выполнить задание, подобное этому, связанное с большим риском, мы отбираем людей с самыми лучшими головами и наиболее подходящими телами. Сохранение их жизни и успех предприятия зависят от гения конструктора и четких координированных действий самого космонавта. Но что такое гений? Джон Раскин определил его как «наивысшую силу видения». Вильям Джеймс рассматривает гениальность как необычайную способность воспринимать аналогии, как исключительную чувствительность к установлению сходства между явлениями, которая позволяет человеку в новых ситуациях использовать интуицию. Гениальность дает человеку возможность так быстро сориентироваться при неожиданных изменениях, как только чувства сообщат ему о них.

Человек в процессе эволюции прогрессировал скорее в культурном отношении, чем в физическом. Совершенно очевидно, что мы живем дольше наших предков. Мы стали выше ростом, ноги у нас стали длиннее и появилась тенденция к потере зубов мудрости, и все это — следствие изменений в окружающем нас мире и привычках, например в нашем питании. Но если в цивилизованном обществе мы будем пользоваться органами чувств все меньше и меньше, не атрофируются ли они, подобно зубам мудрости? Мы так и не разрешили загадку: то ли слепые пещерные животные утратили зрение в связи с тем, что в течение многих поколений не пользовались им в темноте, или эти животные являются потомками тех слепых существ, которые случайно забрели в пещеры и уцелели только из-за полнейшей темноты. Не превращаем ли мы жизнь в цепь приключений? Приключения — это та область, где необходимы чувства. Наши дикие предки повседневно и ежечасно зависели от своих чувств.

Сегодня, как никогда раньше, мы ощущаем границы наших чувств, хотя у нас и нет оснований полагать, что они сузились за последние столетия. Мы слышим пронзительный крик пантеры, но не улавливаем эхо-сигналов в виде стаккато от «чириканья» охотящейся летучей мыши. Мы восхищаемся красной розой, но не можем воспринять ультрафиолетовых отражений, которые одни только могут привлечь внимание пчелы, не различающей красного цвета. Наша кожа ничего не рассказывает нам о тонкой чувствительной системе миноги, воспринимающей электричество, хотя мы и реагируем на сильные разряды скатов и рыб, способные оглушить их добычу — маленькие существа. Мы можем ощутить жаркое излучение горящей печки, но не те слабые лучи, которые помогают змее находить в темноте свою жертву.

Возможно, на какое-то мгновение мы и почувствуем себя обделенными, когда обнаружим, что сенсорные способности других животных превышают наши собственные. Но мы снова обретем уверенность, осознав, что ни одно животное не превосходит нас в богатстве своего сенсорного мира. Ни одно живое существо, кроме человека, не додумалось до того, чтобы использовать чувственный опыт других существ, как это делаем мы. Наша любознательность и желание управлять окружающим миром на благо человека привели к изобретению приборов, с помощью которых мы проводим исследования по многим новым направлениям. Сегодня человечество живет в новой среде. Расширяя границы наших чувств, мы тем самым раздвинем пределы нашей собственной жизни.

По-видимому, остается одно ограничение, которое мы не можем полностью преодолеть. Его определил великий английский нейрофизиолог сэр Чарльз Шеррингтон. Он указал, что организм человека связан генетически со всеми его предками, жившими на протяжении всего необъятного геологического времени, тогда как мозг человека должен начинать с самого начала, и каждый индивидуум заново учится осмысливать окружающий мир. Тело может совершенствоваться, в то время как разум будет лучше осознавать окружающий мир в каждом следующем поколении лишь постольку, поскольку он сумеет извлечь пользу из сенсорного опыта своих предшественников и современников. Наша цивилизация служит для того, чтобы передавать наследие разума каждому зрелому уму.

Людей можно различать по тому, насколько они готовы извлекать пользу из опыта других, причем изобразить это можно в виде определенной шкалы, начав с личностей, которые утверждают, что могут полагаться только на свои чувства, кончая учеными, предпочитающими скорее процитировать опубликованные высказывания, нежели поверить собственным глазам и ушам. Торо был склонен впадать в одну крайность, а Плиний, римский энциклопедист, — в другую. Разве не страстно желают заядлые националисты начать все с самого начала, ставя на карту свою жизнь и пытаясь игнорировать опыт, накопленный прошлыми поколениями? И разве для истинного консерватора мир прадедов не достаточно хорош? Неужели нельзя назвать отсталым человека, который жаждет повторения истории, если в поисках новых путей к прогрессу он полагается только на человеческий опыт? В структурной организации тела и образе жизни животных, вместе с которыми мы сосуществуем на нашей планете, имеются бесчисленные особенности, которые могли бы стимулировать развитие науки и дали бы возможность разуму сделать скачок вперед, тем самым улучшив наши собственные шансы на выживание.

Те пока еще немногочисленные случаи, когда люди, присмотревшись к своим друзьям-животным, позаимствовали у них тот или иной принцип устройства, являются многообещающими. Человек улучшил конструкцию кораблей и подводных лодок, изучив особенности рыб, плавающих в реках против сильного течения. Человек конструирует самолеты из металла, и тем не менее многие принципиальные вопросы воздухоплавания он решил, изучив полеты птиц, состоящих из живой плоти. В каждом случае человек придумывал замены, которые соответствовали его личным нуждам, соотнося свои изобретения с естественными законами, открытыми при изучении жизнедеятельности животных. Он понял, что животные опередили его, решив проблему быстрого передвижения в воздушном и водном просторах. Человек может использовать много дополнительных деталей, лежащих в основе других способностей животных. Использование опыта животных нигде не кажется столь многообещающим, как в области обогащения сенсорного мира человека. Гораздо лучше быть наблюдательным учеником, следящим за тем, как выживают животные, чем разрабатывать каждую проблему сепаратным путем.

По-видимому, близок огромный скачок вперед и в области связи. Мы уже научились интерпретировать танцы пчел, читать сигналы, которые одна пчела передает другой, через окошечко с красным стеклом, вставленным в стенку улья. Мы знаем также, что в языке пчел имеются свои диалекты, как и народные танцы, и что они могут ввести в заблуждение, если пчела-путешественница из Южной Италии попытается сообщить пчеле-домоседке из Северной Германии, где находится пища. Подобное же «местничество» можно наблюдать в Америке; так, древесная лягушка из Манитобы не выдержит состязания с местным вокалистом того же вида, обитающим в болотах Джорджии, который привлекает внимание лягушки-самки. И птичьи сигналы, записанные в одном месте, не имеют информационного значения для птиц того же вида в других частях страны.

Связь между отдельными видами живых существ, которая долго была привилегией охотников, теперь включает в себя и эксперименты по обмену сигналами между человеком и пчелой. Возможно, скоро мы преуспеем и в общении с дельфинами, так как у этих плавающих млекопитающих, как было установлено, мозг, голосовой аппарат и слух могут соперничать с человеческими. В океанариумах они с готовностью общаются друг с другом и с человеком. Подводные сигналы дельфинов, как ничто другое, дают нам заманчивую возможность расшифровать «речь» животных, совсем не похожую на нашу. Обнаруживая общие черты в функционировании мозга дельфинов и человека, мы могли бы изучить механизм таких неуловимых качеств, как память, обучение и интеллект.

Каждый новый шаг в исследовании нервных механизмов животных скорее всего приведет к расширению границ сенсорного мира самого человека. Эти достижения, поистине открывая новые горизонты, вселяют в нас уверенность, что жизнь по-прежнему безгранична и чрезвычайно разнообразна. Полагаясь на то, что досталось нам в наследство — на уникальную кору головного мозга и относительно неспециализированное тело, — мы можем извлечь пользу из личного опыта с самого нашего рождения, а также из знаний, накопленных цивилизацией, и, кроме того, из сенсорного богатства других живых существ. Расширяя наши каналы чувственного восприятия, мы извлекаем пользу из этих преимуществ, тем самым укрепляя свою веру в будущее.