Оранг-утан в джунглях

Оранг-утан в джунглях

Гаун Анак Суренг — один из лучших сотрудников нашего музея. Ибан-даяк из района Себуяу, он совсем молодым пришел в город, чтобы набраться жизненного опыта и получить профессию. Этот любитель странствий и охоты исколесил Калимантан вдоль и поперек, сопровождая ученых, коллекторов и разные университетские экспедиции. Став орнитологом, он великолепно изучил птиц приморья, горных и равнинных областей. Из его рук выходили превосходные чучела. Залы музея изобиловали его работами.

Мы поручили Гауну подыскать районы, где лучше всего можно изучать оранг-утанов. Вернувшись через месяц, он

привез дневник, который должен был служить нам путеводителем. Том не мог отлучиться, поэтому было решено, что поеду я вместе с Гауном. Я знала, что такой вариант Гауна вовсе не осчастливит, хотя он был только рад вырваться на волю. Нам и прежде приходилось вместе работать в полена раскопках у пещер Ньях. Мы без труда объяснялись с ним на малайском языке. Я знала его жену и детей, знала, что он любит прихвастнуть и подвержен приступам дурного настроения. Ничего, как-нибудь обойдется… Тем более, что с нами отправится еще Ина, который будет готовить и следить за снаряжением.

Рано утром мы простились с Томом.

— Ина, обещай хорошенько заботиться о мэм.

— Слушаюсь, туан.

— Ты ничего не забыл, Гаун?

Гауя стоял в зеленом походном костюме, брюки заправлены в шерстяные носки (он страшно не любил лесных пиявок), в руке — ружье.

— Туан…

Напоследок я подошла к клеткам с малышами.

— До свидания, детишки, — сказала я, подавая им руку. — Я отправляюсь в лес, хочу навестить вашу родню…

Три дня длилось наше путешествие по воде — сперва через Южно-Китайское море, потом вверх по реке в район Себуяу. Последнюю ночь мы провели в даякской деревне неподалеку от Плаи. Там удалось найти проводника-ибана по имени Бакар, который взялся показать нам лес, где недавно видели оранг-утанов.

Но первая вылазка прошла неудачно, мы ничего не обнаружили. На склонах гор вокруг Букит План нам не попалось ни одного следа, ни одного старого гнезда. Мы возвратились в Пендаван и направились в верховья реки Туба.

Большие участки леса в этом районе в прошлом веке расчистили под посевы. Мы нашли остатки старой деревни. Среди свежей поросли торчали сваи, на которых некогда стоял длинный дом. На земле подле свай лежали осколки старинной китайской и европейской посуды.

Нас порадовало, что некоторые из дурианов, посаженных прежними поселенцами, плодоносили. Дело в том, что плоды дуриана — этакие шиповатые футбольные мячи — составляют любимое блюдо оранг-утанов. Большинство деревьев были очень высокие, около тридцати метров, с редкой листвой.

Гаун показал рукой на одно из них.

— Гнездо. Всего несколько дней назад сооружено.

Гнездо оран-гутана в десяти метрах над землей.

В развилке, на высоте примерно десяти метров, виднелась кое-как сложенная из веток платформа. Листья еще не успели высохнуть.

— Листья на ветках такого гнезда начинают вянуть на третий-четвертый день, — объяснил Гаун.

Стараясь не шуметь, мы пошли дальше, причем внимательно слушали и смотрели, не мелькнет ли в зеленом лиственном шатре над нами пятнышко постороннего цвета. И на высоте около семи метров увидели еще гнездо.

— Пожалуй, стоит остановиться здесь и подождать, — тихо произнес Гаун. — Может быть, в гнезде кто-нибудь есть. Глядя вот так снизу, этого не определишь.

Стояла полуденная жара. Мы сели на землю и принялись наблюдать за гнездом. Никаких признаков жизни… Я вооружилась биноклем: ничего. Минут через десять я взяла фотоаппарат и подошла поближе к дереву, чтобы сделать снимок. Только вытащила экспонометр и прочла его показания, как неожиданный шум заставил меня замереть на месте. Сверху донесся шорох и треск, потом какое-то тявканье. А затем в густую листву нырнула могучая фигура, покрытая косматой каштаново-рыжей шерстью. Забыв про камеру, я стояла и смотрела с разинутым ртом. Подошел Гаун.

— Ты нарушила его дневной сон, — сказал он. — Лучше не преследовать его, пусть видит, что мы не замышляем против него ничего дурного. Сейчас он злой.

Гаун предложил перекусить. Разрезав на дольки спелый плод дуриана, он подал мне мягкую сердцевину. Оставалось только зажать нос и сделать вид, что я счастлива. Мы вернулись в старую деревню, где оставили свои вещи и намеревались разбить лагерь на ночь. Вскоре появились Ина и Бакар. Оба сияли.

— Мы нашли много гнезд, — сообщили они, присоединяясь к нашей трапезе. — Примерно в километре отсюда. И видели на деревьях троих маиас кеса.

Быстро был намечен план действий на вторую половину дня.

Пойдем в обход, приблизимся к гнездам, так сказать, с тыла и погоним животных (если удастся) к нашему лагерю, где стоит много деревьев с плодами. Тогда, возможно, нам удастся, не обнаруживая себя, понаблюдать оранг-утанов на закате и рано утром.

Но сперва надо было устроить лагерь. Мы облюбовали площадку под деревом с густой кроной. Бакар и Ина пошли за широкими листьями для навеса. Гаун принялся срубать молодые деревца для пола и стоек. В полчаса была готова незамысловатая хижина. Невысокая платформа (чтобы нас не тревожили всякие ползучие твари) да навес от дождя — вот и все, что нам требовалось. Некоторое время ушло на стряпню — мы приготовили ужин и заодно завтрак на следующее утро. Если нам повезет и близко окажутся животные, костер разводить не придется, вообще лучше не показываться. Мы хорошенько замаскировали хижину ветками. Может быть, удастся провести оранг-утанов, и они нас не заметят. Хорошо бы дождь или дуриан заглушил запах человека.

Разделившись на двойки, мы принялись выполнять свой план. Ходили до самого вечера; мои ноги привыкли к ровному темпу и уже не болели. С волнением и надеждой в душе мы обошли гнезда и направились к лагерю. Видели много птиц, логово диких свиней, долго следили за парой громадных белок, которые гонялись друг за другом на дереве, порывисто размахивая пушистыми хвостами.

Гаун первым заметил двух, нет, трех оранг-утанов на деревьях метрах в ста от нас. Стараясь не выдать себя, мы подобрались поближе. Если бы можно было бесшумно влезть на дерево и подкрасться к ним вплотную! Крупный орангутан стоял на суку высоко над землей. Одной рукой он держался за сук, второй подтягивал к себе ветки и объедал молодые побеги. Ростом больше полуметра, на шее жирная складка… Спокойные, размеренные движения. От другого животного была видна только часть спины с приглаженной вниз длинной шерстью. Широко расставив ноги, этот оранг-утан стоял на ветках и, держась за лиану, ковырял пальцами кору ствола, иногда подцепляя ее зубами. Ростом примерно как первый, но не такой жирный. Третий копошился в кроне, эти его движения выдали нам всю компанию. Оседлав сук, он раскачивался, стремясь дотянуться до какой-то заманчивой ветки. Шум, который он при этом поднял, позволил нам незаметно сделать еще несколько шагов. Теперь было отчетливо видно двух первых оранг-утанов.

Барбара Харрисон спасает молодую носуху во время наводнения

— Маиас кеса, — прошептал Гаун. — Малый оранг-утан.

Даяки делят оранг-утанов на три группы: маиас кеса — самые маленькие, маиас рамбаи — средние и маиас тимбау, крупные, но это не видовое деление. С возрастом у орангутанов развиваются обрамляющие лицо широкие валики, и прежде исследователи думали, что на Калимантане есть особый вид, отличающийся более узким лицом. Но размер валиков зависит только от пола, возраста и физического состояния обезьяны. У молодых животных и самок они едва заметны, у старых, упитанных самцов, развиты очень сильно.

Самцы подчас весят вдвое больше самок и заметно превосходят их ростом, поэтому нетрудно опознать взрослую пару. Сейчас перед нами были три молодых животных примерно одного роста; тот что с большим горловым мешком, видимо, был самцом. Можно представить себе, что маиас кеса — это, так сказать, подростки, покинувшие мать, чтобы начать самостоятельную жизнь. Постоянно встречая такие группы, даяки могли решить, что они представляют особый вид и дали им свое наименование. Гаун рассказал, что часто видел вместе от трех до шести маиас кеса, причем с ними никогда не бывало детенышей. По его словам, вся разница между маиас рамбаи и маиас тимбау сводилась к росту. Кроме того, тимбау (его называют также маиас паппаи) отличается наиболее массивными валиками вокруг лица. И те, и другие встречаются небольшими группами, часто включающими самку с детенышем.

Сравнивая с Бобом, которому ко времени отправки было больше трех лет, я определила возраст этих животных примерно в пять лет.

Двое из них затеяли игру — полезли наперегонки вверх, В конце концов один сорвался и упал на другого. В последнюю минуту ему удалось зацепиться за сук. Вместе они перебрались на соседнее дерево. Мы осторожно шли за ними. Стоя на обросшем лианами и эпифитами ротанге, один оранг-утан нашел что-то вроде дупла и принялся расчищать его, выбрасывая сырые листья, срывал орхидеи и папоротник, подносил их к носу и глазам, затем швырял на землю. Товарищ сперва глядел на него, потом присоединился к новой игре. Один раз быстрым движением выхватил что-то из рук у своего приятеля. Тот зарычал и подался вперед, но на том дело и кончилось. Оба продолжали копаться в дупле, будто двое мальчишек, ищущих клад.

Вскоре они отправились дальше, часто останавливаясь и поглядывая вниз. Оранг-утаны двигались в сторону нашего лагеря, мы с трудом поспевали за ними. Упорно смотря вверх, я не заметила торчащий из земли пенек, зацепилась ногой и растянулась во весь рост. Глухое отрывистое тявканье заставило меня опять посмотреть вверх. Стоя на четвереньках на суку, прямо на меня глядел оранг-утан. Он что-то недовольно ворчал.

«Осторожно, — сказала я себе. — Старший брат смотрит на тебя».

Представляю себе, какое милое зрелище являло собой мое распластанное на земле тело. Оранг-утан швырнул в меня прутик и медленно двинулся дальше. Я встала и стряхнула с шеи несколько злых муравьев. Надо же так опростоволоситься!

— Они направляются к лагерю, — утешил меня Гаун. — Лучше не преследовать их больше, чтобы не спугнуть.

Он собрал листья и плоды с деревьев, на которых кормились наши косматые друзья. Эмпили кукут, Эмпили паи, орехи Беранган, Пенси… Я записала свои наблюдения. Пошел мелкий дождь. Надо было выследить оранг-утанов снова, пока они не успели укрыться в обнаруженных нами гнездах или соорудить себе новые на ночь.

Возвратившись в лагерь, мы от второй двойки услышали, что они видели крупного оранг-утана (того самого, которому я помешала спать). Зная, где его гнездо, стоило попытаться сходить туда — он может вечером вернуться в свое убежище.

В шесть часов, за полчаса до заката, мы двинулись в путь из лагеря. Дождь усилился, с зеленого полога падали капли вам на голову. Может быть, Гаун вовсе не рад этой вылазке, предпочел бы сидеть под навесом, где сухо и уютно? Мои сомнения тут же развеялись.

— Маиас, наверно, поспешат домой в такую погоду, — услышала я его голос. — И дождь поможет нам незаметно подкрасться.

Следя за тем, чтобы нас не было видно сверху, мы продолжали поиски и наконец увидели оранг-утана. С веткой в зубах он добрался до своего гнезда и влез в него ногами вперед, держась за сук, который торчал вбок, словно ручка у сковороды. Потом согнул сук, воткнул его в гнездо, хорошенько примял и уселся сверху, глядя в нашу сторону. Неужели заметил нас? Не похоже… Закинув за голову длинную руку, оранг-утан почесал себе спину. В эту минуту я почувствовала, как меня жалят москиты. Наверно, и ему они докучали, но я-то не смела чесаться.

Оранг-утан куда-то исчез, потом показался снова. Он держал в зубах дуриан за веточку так, что плод колотил его по груди.

«Запас себе вкусненького на ночь, — подумала я. — Недурная идея!»

Оранг-утан положил плод в гнездо и повернулся уходить. При этом дуриан выскочил из гнезда и с глухим стуком упал на землю. Оранг-утан замер на месте, сел и посмотрел вниз, размышляя. Через несколько секунд он решил довести до конца первоначально задуманное дело.

Принес еще ветку, положил в гнездо, смял ее и сел. Сидя, нагнулся и стал обрывать листья, которые торчали по краям платформы и снизу. Медленно поворачиваясь, он укладывал сорванные листья в гнездо. Иногда брал какую-нибудь ветку и перекладывал ее по-другому. Все движения его были неторопливыми и размеренными. Он явно старался получше устроиться на ночь.

Начало темнеть. Оранг-утан работал уже с четверть часа. Наконец он устроил себе передышку, сидя спиной к нам и держась рукой за торчащий сбоку сук. Я с трудом различала его на фоне темной листвы. Тонкий зеленый полог плохо защищал гнездо от дождя. Вот оранг-утан опять почесался, поправил свое ложе и повернулся лицом к нам. Потом лег и пропал из виду. Мы видели только одну руку, он по-прежнему держался за сук, который служил ему опорой, когда он влезал и вылезал из гнезда. Мелькнул локоть — оранг-утан почесался и переложил по-другому какую-то ветку. Мы долго сидели тихо в сумерках, слушая противный звон пляшущих в воздухе москитов.

Всякое движение прекратилось. Мы озябли. Я подумала о своих малышах дома, которые спали в клетках, закутавшись в мешки. Смогут ли они вернуться в джунгли, сооружать себе гнезда, спать под дождем? В кромешном мраке мы медленно добрались до лагеря и, не зажигая огня, укрылись под навесом и противомоскитной сеткой. Бакар и Ина заверили, что утром без труда отыщут место, где устроили себе ложе три молодых оранг-утана. На рассвете мы пойдем туда…

* * *

Не так-то просто для непривычного человека спать в дождь в джунглях на тонком настиле, когда кромешный мрак освещается только мерцанием светлячков. Я лежала и размышляла о себе и своих спутниках. Да, мы явно не приспособлены для жизни в джунглях. Лично я, предоставь меня самой себе, протянула бы ноги уже через несколько дней. Мои три спутника, пожалуй, продержались бы дольше, но ведь и они привычны к регулярным трапезам и человеческому обществу. Даже пунаны, кочующие в глухих дебрях в глубине острова, зависят от торговли с внешним миром. А главное, они тоже составляют свое общество. Когда наблюдаешь оранг-утанов не в зоопарке (там их можно сравнить с человеком, заточенным в тюрьму или сумасшедший дом), а в лесу, представляешь, как примерно мы вели бы себя, будь нам предначертан лесной образ жизни.

Начать с деревьев. Очень надежное убежище. Ведь вот мы сами соорудили себе на ночь для сна помост, потому что на земле сыро, неуютно и небезопасно. Так и оранг-утаны приноровились жить на деревьях и спать в гнездах. Некогда тропический дождевой лес, составляющий их среду, занимал весь остров. И что могло быть для оранг-утанов естественнее, чем обосноваться на деревьях, обеспечивающих их всем необходимым, тогда как на земле подстерегали всяческие трудности и опасности.

Длинные руки и короткие сильные ноги со ступнями, цепкостью не уступающими кистям, были приспособлены для древесного образа жизни; оранг-утанам просто незачем было спускаться на землю. Соответственно складывался и их нрав — ведь такая жизнь располагает к уравновешенности и спокойному созерцанию. Любую опасность, любого врага обнаруживаешь сверху прежде, чем тебя обнаружат, и есть время поразмыслить — стоит затевать свару или нет. Разве не приятно мирно созерцать происходящее внизу! Старый оранг-утан, который сидел в гнезде и, почесываясь, озирался по сторонам, напомнил мне бабушку в окошке летним вечером.

Оранг-утан, поддерживая рукой колючий плод дуриана, зубами перекусывает веточку

Но даже если у вас густая шерсть, которая согревает и не пропускает дождь, и крепкие зубы, которыми можно обороняться, носить плоды, обрабатывать сучья, — все равно, для медленно формирующегося животного жизнь в джунглях не так уж легка. Оранг-утан должен много лет обучаться, чтобы выжить. Новорожденный совершенно беспомощен, полностью зависим от матери, которая его согревает, кормит и защищает. На третьем-четвертом году приходит пора учиться самостоятельной жизни. Подросток расстается с матерью и живет вместе с товарищами, силой утверждая свое право на существование. Постепенно он осваивается с деревьями, привыкает совершать долгие путешествия в поисках пищи. В десять лет оранг-утан обзаводится семьей, и начинается новый цикл.

К нам попадали совсем беспомощные малыши. Благодаря своей смекалке и приспособляемости они легко свыкались с людьми, заменявшими им мать, и учились жить на человеческий лад. Но можно ли потом научить их жить на обезьяний лад, чтобы они могли вернуться в джунгли? Лежа во тьме под навесом и мысленно перебирая свои опасения, я сильно в этом сомневалась. Конечно, нам, людям, нетрудно анализировать жизнь обезьян и распознать в них родственные даже по разуму существа. Но все-таки наш образ жизни бесконечно далек от обезьяньего. Во всяком случае, пока я сама не научусь жить, как человекообразная обезьяна, вряд ли мне удастся научить этому детеныша оранг-утана!..

— Мэм… Проснитесь… Через час рассветает!

— Гаун… Мой фотоаппарат…

Я представила себе камеру плавающей в луже.

— Все в порядке. Он лежит в жестяной коробке под брезентом.

Дождь прекратился. Приятно встать и приняться за дело со свежими силами.

— Гаун, я предлагаю всем вместе пойти поискать молодую тройку. Я хочу сделать несколько снимков. Вы поможете мне влезть на дерево.

Вот именно. Влезть на дерево. Это будет мой первый шаг!

Я вполне оценила терпение и силу рук Гауна и Ины, когда они принялись подсаживать меня. Медленно, осторожно, чтобы не оступиться и не шуметь, мы карабкались вверх по обвитому лианами стволу.

Рядом стояло дерево, на котором устроились на ночлег, оранг-утаны. Темными пятнами выделялись их гнезда. Я облюбовала место метрах в семи над землей, откуда гнездо было видно очень хорошо. Гаун привязал меня веревкой к крепкому суку; меня надежно маскировали листья.

— Вы лучше уходите, — прошептала я ему. — Вряд ли им понравится, если они увидят всех нас троих на дереве. Только дайте мне паранг. И веревку, чтобы я могла привязать свое имущество.

— Я хорошенько спрячусь. — Гаун на всякий случай добавил еще один узел. — Остальные пусть уходят, но я должен быть здесь с тобой, мэм.

— Ладно, — ответила я. — Только где-нибудь в сторонке.

— Хорошо. — Он отполз по суку обратно к стволу. — Мне тоже хочется посмотреть…

Небо над темным пологом листвы посерело. Листья вверху и внизу роняли капли выпавшего за ночь дождя. Я отодвинула мешающие ветки, стараясь разглядеть ближайшее гнездо. Медленно покачиваясь на своем суку, я ждала, когда взойдет солнце и оранг-утаны проснутся. С каждой минутой становилось светлее, но краски еще не проявились. Я отсидела одну ногу. Попробовала исправить дело, подсунув под нее руку, но это не помогло.

Наконец, мне удалось как следует рассмотреть ближайшее гнездо. Что такое? Я не верила своим глазам… Пусто! Груда смятых веток, больше ничего. Хоть бы птичка сидела. Гнездо, никакого сомнения, но пустое.

С отчаянием я перевела взгляд на два других гнезда. Одно помещалось выше моего сука, и я не могла в него заглянуть. Третье, самое дальнее, располагалось ниже. Я убрала мешавшие мне листья… Есть кто-то! Я увидела прикрытую ветками спину, поджатые к животу ноги. Одна рука согнута, другая держится за торчащий сук.

Первые лучи солнца пронизали зеленый полог. Над листьями, орхидеями, лианами, папоротником повисла легкая дымка. Из дальнего гнезда донесся шелест — оранг-утан повернулся на другой бок. А затем последовала восхитительная сцена… «Лесной человек» сел, осмотрелся, почесал себе спину. Оттопырив локти, потер кулаками глаза, сделал глубокий вдох, выпрямил спину и взмахнул сперва одной, потом другой рукой. Опустил плечи и выдохнул. Сидя неподвижно, посмотрел через край гнезда вниз. Несколько раз неспеша почесал спину между лопатками. Еще раз потянулся, согнул и разогнул ноги. И опять посидел неподвижно, глядя перед собой так, словно обдумывал предстоящий день. Затем начал копаться среди веток.

Тут послышался шум и во втором гнезде. Я обрадовалась: значит, и там кто-то есть! Судя по числу мелькавших рук, там поместились двое. Так вот почему одно гнездо оказалось пустым — просто, спасаясь от дождя, два оранг-утана улеглись вместе, чтобы было теплее.

Покинув гнездо, оранг-утаны неспеша направились к дуриановскому дереву. Четверть седьмого, время завтракать.

Двое сразу нашли себе по плоду. Поддерживая его снизу, они перекусили веточку и отошли в сторонку, неся в зубах тяжелую добычу. Третий, самый маленький, не догадался подставить ладони, и плод упал, как только он перекусил веточку. Юный оранг-утан посмотрел вниз… Потом вверх: там висел другой плод. Второй раз он был осмотрительнее и в конце концов унес добычу, крепко держа ее одной рукой и ногой.

Первая двойка уже ковыряла кожуру, смекая, как вскрыть плед. Время от времени они подносили пальцы к носу и обнюхивали их. Наконец зубами и руками они вскрыли свои дурианы.

Засовывая руки глубоко внутрь, оранг-утаны извлекали белую мякоть и отправляли ее в рот. Громко чмокали, плевались косточками, то и дело оттопыривали нижнюю губу, изучая содержимое собственного рта. Управившись с первой порцией, сорвали еще. Так продолжалось, пока они не, наелись до отвала.

Дикий оранг-утан

После этого один оранг-утан поднялся в самое высокое гнездо, освещенное солнечными лучами. Вышвырнув ненужные листья и кору, он лег, чтобы хорошенько просушиться. Старший из тройки посмотрел на свое ночное ложе, потом, минуя его, перебрался на другое дерево и начал сооружать на открытом месте новое гнездо.

Нагнув растущие вместе четыре ветки, он обломил их, уселся сверху и, медленно вращаясь, начал приминать кулаками. Не вставая, наломал еще веток поменьше и тоже положил в гнездо. Подоспел его товарищ, осмотрел гнездо, забрался внутрь и сразу начал перекладывать ветки по-своему, добавляя свежий материал. Покачиваясь на платформе под голубым небом, они прилежно трудились. В заключение обозрели простирающийся внизу мир и легли отдыхать. Был девятый час, солнце заметно припекало.

Около часа царила тишина, никто не двигался. Видно, заснули словно три ленивых холостяка, удобно устроившихся в шезлонгах на пляже после завтрака.

Мне бы сейчас шезлонг! Я чувствовала себя прескверно на своем суку: ноги чересчур длинные, руки слишком слабые, одежда мокрая… Маленькая белка, подойдя вплотную, внимательно осмотрела меня блестящими глазками. Вдоль того же сука сновала, охотясь на букашек, полосатая ящеричка. Но все эти развлечения меня не радовали. Если бы не веревка, я, наверно, сорвалась бы вниз, как переспелый дуриан.

Минуты ползли страшно медленно. Может быть, оранг-утанам так же не по себе на земле, когда их разлучают с качающимися ветвями и приходится ходить на ногах, созданных для лазания?

Часов около десяти оранг-утаны снова зашевелились. Один из них перебрался на невысокое дерево с обломанным суком. Обнаружил воду в ямке, нагнулся, сложил губы трубочкой, отпил глоток, потом стал вычерпывать рукой воду с листьями. Пристально поглядел на кисть и обсосал влажную шерсть.

Тем временем другой оранг-утан обломил макушку молодого деревца. Вися на одной руке, он осмотрел свежие листья, съел их, потом отнес макушку в гнездо. Сидя в гнезде, зубами ободрал кору, пожевал и выплюнул. Подержал обглоданный добела кол над головой и сунул его в гнездо, укреплял платформу.

Его приятель направился к моему суку. На ходу он высасывал влагу из орхидей и мха. Я спрятала лицо за листьями, чувствуя себя ребенком, который прикрывается ладошкой.

Вдруг справа ухнул какой-то взрыв! Ворча и лая, спугнутая ружейным выстрелом, тройка устремилась прочь. Я никак не могла прийти в себя от неожиданности. За наблюдениями совсем забыла про Гауна…

Спуститься с дерева вниз оказалось непросто. Прежде чем слезать, надо было размять окоченевшие руки и ноги. Я долго их растирала и наконец слезла. Гаун помог мне собрать мое имущество.

— Тебе непременно надо было стрелять?

— Я выстрелил в воздух, слишком уже близко они к тебе подобрались. — Заботливый Гаун распутал мою веревку.

К двенадцати часам мы вернулись в лагерь, к мокрым постелям. Развели костер, глотнули коньяку. Пришел Бакар и доложил, что три друга ушли куда-то далеко. Мы решили, что на сегодня хватит, можно спускаться вдоль реки вниз до деревни. Как-никак, нам удалось понаблюдать оранг-утанов, подсмотреть, как они спят, едят, сооружают гнезда.

Собрав вещи, наш маленький отряд двинулся в обратный путь.