Глава 96. Парадокс Ферми (XV)

Глава 96. Парадокс Ферми (XV)

Сообразительному Читателю уже не нужны пояснения Автора относительно номера этой главы. Читатель уверен, что 96 — это своеобразная кода, возвращение к началу, символ описанных выше цифровых симметрий. Или попытка Автора придать своему нынешнему возрасту не совсем преклонный масштаб,а то — и вовсе уж непреклонный;так сказать, напоминание о том, что и сам Моэм прожил только 91. Или это самообман насчет собственных перспектив, продлеваемых до 96? А может быть, это желание уйти от сочувствия, вызванного упомянутым в первой главе диагнозом? Или равнодушие к тому, чем являются астрологические знаки Зодиака для доверчивой и глупой телезрительницы? Может быть, это приобретенная с возрастом свобода от гормонально-эмоциональных конвульсий и способность разворачивать утомленные привычкой цифры (или что там за ними стоит) «спинами» друг к другу, справедливо полагая, что трагедия пожилого джентльмена именно в том, о чем писал Шоу[63], а вовсе не в скорби по ушедшим в прошлое позам и позициям. Именно о них, называя их «красивой жизнью», горевал как-то знакомый Автору пожилой джентльмен, чья красота была «обесточена» ножом Молодого Уролога и навсегда зависла, как убитый трояном писюк. Наверное, в силу возраста джентльмена — или по ассоциации с Шоу, или по каким-то созвучиям — тот Уролог, через руки которого прошло множество подобных, вспоминал позднее свою жертву, как человека с библейской фамилией.

«Да шут с ним», — думает о Читателе уже Автор. Он, Читатель, в конце концов, волен воображать себе всё, что угодно, Автору нет до этого дела. Автор возвращается к Музыке Сфер, которая и мудрость, и одиночество, и глубина, и Бог. Опять Бог? Да полно! Сказано ведь: вне Человека Бог — сущность избыточная, безболезненно отсекаемая бритвой Оккама. И ни консервативные религии, ни классический пантеизм Баруха Спинозы, ни современный панэнтеизм Артура Пикока, ничего тут не добавят. Да и зачем Творцу делать Человека не из глины, как написано (что проще для Чудотворца и убедительнее для Его изделия), а из нуклеиновых кислот и белков, то есть из того же материала, из которого днём ранее Он создал кишечную палочку, кроликов и удавов? Зачем Он так несвободен от законов физики, им же и сотворенных? Не затем ли, чтобы Человек — подавив любопытство (или гордыню, если угодно) и исполнившись волею Его — с безропотной исполнительностью мелкого чиновника выучился не задавать «неудобных» вопросов? Не затем ли, чтобы таким образом вновь объявить научные истины грехом (или, что практически то же самое, альтернативной точкой зрения) и утвердить границы Вселенной по краям той самой плошки на слонах? И кому такая Вселенная желанна? Этим — со сколковскими стигматами? Или тем, кто, не стесняясь ни стигматов, ни невежества своего, утверждает ничтоже сумняшеся: «Отбросьте прочь теорию Большого Взрыва — и вы обнаружите за ней Божью Вселенную». «Правда?» — отзываемся мы вопросом, рискуя вызвать смутное подозрение и через секунду очередным вопросом это подозрение только усугубляя: «И непостижимая эффективность математики свидетельствует об этом скорее, чем даже о существовании Множественных Вселенных или „частицы Бога“ — бозона Хиггса

Цивилизация, которая окажется способной поставить описанный выше эксперимент, должна будет также обладать средствами наблюдения за ним. Возможны ли они и какими будут, Автор судить не берется. Он не может представить себе ни прикладного будущего т.н. квантовой телепортации, ни контроля над течением времени, ни того, каким образом можно использовать темную материю, ни способности представителей сверх-цивилизации «прикидываться венграми». Но в чем он, всю жизнь занимаясь молекулярной биологией, уверен абсолютно, так это в том, что у неудачного эксперимента перспектива всегда одна: хромпик-канализация. Хромпик (3%-ный раствор бихромата калия в концентрированной серной кислоте) разрушает «грязь» предыдущего биохимического опыта, смывая ее со стенок стеклянной посуды, после чего колба многократно прополаскивается; вода сливается в раковину. Хромпик — это войны с «гарантированным» взаимным уничтожением, а о том, что такое канализация, узнают те немногие, кому все же «свезёт» уцелеть в последней из них, поскольку гарантии не дает даже страховой полис. Вряд ли хорошо промытая реторта сгодится для следующей попытки создать жизнь; если грязь в ней все-таки сохранится, тогда от уцелевших бактерий может, в принципе, произойти только новый сапиенс. Но пока эксперимент продолжается, нельзя рассчитывать на то, что нам удастся обнаружить разум за пределами "нашей«лабораторной колбы, которая — пустынный шар в пустой пустыне.На то, что экспериментаторы будут с нами разговаривать, тоже надежды мало. Не о чем, да и военщина наша (или «вражеская») — случись ей разобрать инопланетную речь — немедленно попытается засекретить «контакт», воображая, что ей удастся привлечь инопланетян на свою сторону. Надежда на это — пустой номер, о чем и писал Станислав Лем в «Голосе Неба». Поэтому клеймо, которым помечена жизнь на Земле, что-то говорит только тем, кто его поставил. Можно представить и другие сценарии развития событий; не будем фантазировать. Но со стороны экспериментаторов нам на Земле вряд ли что угрожает: хромпик мы готовим себе самостоятельно.

Рассказывая о соотношении чисел Фибоначчи, популяризаторы математики демонстрируют множество примеров золотого сечения, в основе которого лежат эти числа — от организации спиральных галактик до расположения семян в цветке подсолнечника. Особенно пылкие лекторы сравнивают эти примеры с отпечатками пальцев Бога. Оставляя на их совести столь яркий образ, заметим, что отпечатки пальцев оставляет любой человек — обладает он творческими способностями или нет. Обсидиановое рубило, которое только что изготовил наш пращур, было густо покрыто отпечатками его пальцев. Об артефакте, однако, свидетельствуют не давным-давно стертые отпечатки, а следы обработки рубила, его грубая симметрия и, в первую очередь, его очевидное назначение. Симметрия сама по себе не была задачей Homosapiens, она была побочным, хотя и не случайным, продуктом его работы — насколько того требовала функция рубила.

Неслучайность, о которой мы говорим, в определенной степени иллюстрирует и такой пример. Современный русский алфавит содержит 33 буквы. Предупреждая насмешливую критику, скажу, красивый дублет тут ни при чем. Тем более, что нас сейчас больше интересует число 32, которое можно поделить пополам хоть пять раз. Для этого следует исключить из современного алфавита только твердый знак Ъ, часть функций которого легко передается мягкому Ь: скажем, слово «обьем» смотрится непривычно, но звучит точно так же, как и «объем»; то же можно сказать о парах предьявить и предъявить, адьютант и адъютант — и т.п. Примем буквы Ь и Й за знаки смягчения согласных (в первом случае) и гласных (во втором). Если теперь поделить алфавит на две равные части, то сечение придется на промежуток между буквами О и П. В результате мы получим симметрии, которые, скорее всего, невольно стали результатом сознательной работы великих просветителей — Кирилла и Мефодия: число гласных (10) и число согласных (20) делится упомянутым сечением на две равные части — по 5 и по 10 — соответственно. Симметрия отличает и латинский алфавит, где только 6 гласных, поровну разведенных подобным сечением (промежуток между М и N) на две его половины: AEI* и OUY*. В русском алфавите имеет место любопытная симметрия расположения и самих гласных:

Ряд гласных разделен синей ячейкой на две части, относящиеся к первой и второй половинам алфавита. Края ряда (по три симметричных серых ячейки) содержат парные (твердые и мягкие) гласные, по одной паре (твердая/мягкая, буквы Ё/О и У/Ю) содержит каждая половина алфавита. Симметрично расположены в таблице и мягкие знаки: Й (для гласных) и Ь (для согласных). Порядок гласных в правой половине таблицы отличается от алфавитного только местоположением буквы Ю.

Симметрично в русском алфавите расположены и согласные: в первой половине его локализованы звонкие согласные, соответствующие им глухие — во второй. Все шипящие — во второй половине алфавита, в чем, наверное, можно увидеть артефакт, если допустить, что об этих буквах составители думали в последнюю очередь. Человеческая логика невольно привержена симметриям при попытках что-то организовать (особенно если ставить задачу это «что-то» легко запоминать). Так что же такое (русский) алфавит? «Замороженная случайность»? «Неизбежный результат» работы просветителей?

Замороженная? — Да. В том смысле, что эволюционирует медленно. Случайность? — Конечно: могла быть и другая. Неизбежный результат? — Вряд ли он так уж неизбежен. Занятно, но эти ответы на эти вопросы можно отнести и к сегодняшней российской власти. Только слово просветители в таком случае придется тут же заменить.

И все же неслучайность описанных в этой книге симметрий универсального генетического кода не особенно хочется относить на счет инопланетного разума. Межоктетное соотношение нуклонных масс вариабельных частей молекул кодируемых аминокислот, то есть, золотое сечение — тоже. Даже тетраэдрическая модель кода интересна, наверное, не сама по себе, но как выражение его внутренних симметрий, обусловленных какой-то неизвестной еще физической необходимостью молекулярных равновесий. Зато оцифровка нуклонных масс этих симметрий и соотношений, выражение их числами, которые практически невозможно рассматривать иначе, как информационные символы в десятичной (и не только) системе счисления, требует уже других объяснений. То же относится и к оцифровке компонентов кода порядковыми числами, которую можно рассматривать не только как паттерн, но как дизайн, исходную идею, «синьку» блупринт генетического кода.

Отпечатки пальцев Бога? Ну да, если Бог — это сверх-цивилизация, которая ставит на нашей планете свой впечатляющий эксперимент своими руками, на которых (руках) по десять пальцев, которые (пальцы) привели к выбору системы счисления цифровой метки. Так это или не так, но увидев однажды описанную выше картину, забыть о ней — как мы уже говорили — нельзя. Не мог забыть о ней и Автор. Как не мог забыть — согласно мифу — царя иудейского Иешуа Га-Ноцри отправивший его на Голгофу пятый прокуратор Иудеи всадник Понтий Пилат. Но Пилата вряд ли заботила трагическая судьба кого-либо из длинной череды им казненных — даже если тот и произвел на него какое-то впечатление одним из своих пророчеств. Тогда в Иудее, как и сегодня в России, пороков и чудотворцев тьма была египетская. И уж, конечно, он вряд ли испытывал, справляя должность, какие-то муки совести. Вообразите себе душевные страдания штирлицевского шефа РСХА Эрнста Кальтенбрунера, ничем от Пилата не отличавшегося (хочется думать, что тот был все же чуточку умнее и ироничнее), когда за пару месяцев до грандиозного краха он отчитывал своего подручного за неудачу с уничтожением Кракова: «Людей мало, Крюгер, дел много. Очень много дел».

Но прошли годы, десятилетия, столетия и тысячелетия - и неутоленная нравственная потребность людей, побуждаемых, к счастью, не только экономическими рычагами, опрокинула и первый Рим, и второй, и множество последующих деспотий и республик, конфедераций и федераций, демократий и царств – независимо от того, хорошие ли строили там дороги или нет, больше там было правоведов, чем прав, или наоборот, выносимо ли там было унылое вранье воровской власти или невыносимо. И опрокинет еще не одну. Эта потребность сотворила и Христа, придав ему статус Сына Божия, и чуткую совесть Пилата (покончившего, как утверждают, жизнь самоубийством много позже известных событий). С молитвой люди припадали к очередному кумиру, ожидая спасения от собственных грехов - вранья и жестокости, воровства и жадности, жажды власти, готовности унижать слабых, равнодушия и трусости. Но если все это – неотъемлемые свойства натуры Homoразумного, могущество которого – включая мощь его оружия - непрерывно растет, тогда перспектива остается единственной – хромпик-канализация. Ну, и Кальтенбрунер – как увертюра к ней. Сказано же: Не сотвори себе кумира! К какому бы из них ни относился этот завет.

Эта книжка – не о нравственных проблемах Человека sapiens и не о трактовке библейских сюжетов. Но проникая воображением за пределы родной планетной системы и рассуждая о происхождении жизни и ее множественности во Вселенной, Автор не может ограничиться лишь сегодняшними данными естественных наук. Не может он также - будучи в здравом уме и трезвой памяти - “отбросить прочь теорию Большого взрыва, чтобы обнаружить за ней Божью Вселенную”, что предлагают ему всякие “австралийские ученые”, уверяющие, что стандартные модели этого взрыва попросту не заслуживают доверия, и что космология принадлежит только христианам. Молекулярная биология предлагает нам картину первых шагов (и они долго еще будут первыми) проникновения науки в проблему происхождения жизни, одной из центральных звеньев которой является проблема формирования генетического кода. Автор не писал монографию, и за пределами его текста (но не его внимания!) осталось немало работ выдающихся ученых, посвященных проблеме кода, среди которых, например, Анатолий Альтштейн из Института биологии гена в Москве, Эдвард Трифонов из Университета Хайфы, Массимоди Джулио из Института генетики и биофизики в Неаполе и многие, многие, многие другие...

...Внезапно Автор замечает, что тройка ученых (Altstein, Trifonov, diGiulio), случайно пришедших ему в голову первыми из длинной череды причастных к теме, образует начальными буквами имен стартовый триплет ATG, первый в кодонной последовательности большинства генов. Забавно, конечно, но так глубоко Автор не копаетJ. Исследования этих ученых основаны на экспериментальных данных, и им, скорее всего, не будет близкой изложенная здесь версия панспермии. И все же - в прошлом не более, чем легкомысленная фантастика, эта гипотеза, похоже, имеет под собой отнюдь не легкомысленные аргументы, которые и сами по себе требуют оценки. А сама гипотеза по-прежнему остается “настолько дикой, что, вполне возможно, в конце концов, окажется правильной!” Человек мал, - сказал однажды лорд Дансени, - а Ночь длинна и полна чудес.

.....................

С большим удовольствием Автор отмечает, что одно из тех чудес, на которое он надеялся одиннадцать месяцев и сто одиннадцать страниц назад, произошло: он очень сдружился с Маком — еще до того, как кончил все это писать. В чудеса другого рода Автор не верит. Вряд ли на холодных скалах Миранды[71] обсидиановым рубилом выбиты трехзначные информационные символы, вроде описанных в этой книжке, а в метановых морях Энцелада[72] эти символы формируются молекулами тамошних (пока не продажных) углеводородов. Вряд ли на пыльной поверхности Юноны случайно отпечатана эта книжка. Да и стоит ли она того, чтобы отпечатываться даже на такой малой планетке-астероиде? Как писал Евгений Петров, «кто его знает, хорошая это книга или плохая? Похвалишь, а потом окажется, что плохая. Неприятностей не оберешься. Или обругаешь,а она вдруг окажется хорошей? Засмеют. Ужасное положение!» Но Юнона Юноной, а что же здесь, на Земле? Игра Природы, отраженная игрой ума, приписывающего игру Природе? Шутка создателей, прелесть которой едва ли способны оценить недоверчиво улыбающиеся создания, часто неспособные даже слышать ее? Нет ответа. Вот почему Автор счёл своей задачей привлечь к ней внимание и позволяет себееще раз напомнить слова патераКигана, под которыми, не дожидаясь четырнадцатого числа весеннего месяца нисана, подписался бы, непременно усмехнувшись тому, как поймут это потомки, и пятый прокуратор Иудеи всадник Понтий Пилат: Еvery jest is an earnest in the womb of Time Каждая шутка оборачивается истиной в лоне Вечности.

И, конечно, никто в здравом уме не считает, что уверовавший физик — или полторы сотни таких физиков — аргумент в пользу бытия Божия. Да и атеисту не придет в голову выставлять число разуверившихся в качестве контраргумента. Что до самого Человека, то если ему, чтобы возлюбить ближнего (этическая сторона религии), требуется подсказка, подпорка и даже пример Создателя всего сущего, обусловленные верой в чудесную природу того и другого («физическая» сторона религии), плохи его дела и незавидна участь: путаться будет его разум в поисках мировоззренческих решений, упрощая их до невежественной безвкусицы. Какой бы душевный подъем он ни испытывал на горе Синай, в Мекке или у буддийской Ступы. Да и Бог с ним! В конце концов, наша планета — святое для всех нас место, верующие мы или нет. Недаром, провожая погибшего летчика в последний путь, сослуживцы говорят «Пусть земля будет ему Небом».

Так что же: генетический код и в самом деле — роковой, соответствующий гипотезе «ключ-замок», и в том мире, химия которого такова, какова она есть, — неизбежено становится таким, каким мы его знаем? Или он все же — замороженная случайность, и мог стать каким угодно — в более широких рамках этой химии? Жизнь возникла слишком давно и в совершенно неизвестных условиях, чтобы искать ответы на эти вопросы, покусывая карандаш или подогревая колбу с сатанинской смесью изоцианидов, серы и фосфора. Какая самоорганизация могла привести к необычным, в высшей степени формальным, описанным в этой книжке, особенностям центрального феномена жизни — генетического кода? И почему это произошло так быстро? Если бы код был случайностью, один только перебор возможностей и получение максимально стабильной версии потребовал бы сумасшедшего времени. И хотя четыре с половиной миллиарда лет иначе не назовешь, все же и их было бы очевидно недостаточно. А тут еще и Разум успел возникнуть, способный оценить и проворство рук Создателя, и возможно, даже решить проблему ухода от неизбежного расширения Солнца. А у нас прошла только половина отпущенного для всего этого срока. Как это могло случиться? И опять: неужто мы одни во Вселенной? Неужто мы так уникальны? Скорее, в Бога поверю, чем этому! Но — в отличие от альтернативной, принятой религией, по меньшей мере, христианской, точки зрения — свою Автор считает гораздо более оптимистичной, ибо вера предлагает только одного серьезного собеседника в этой Вселенной — ее скучающего Творца. Ну чем, кроме вселенской скуки, можно мотивировать произвольное единоличное создание Универсума и дальнейшее рассеянное внимание к каждому из мириадов более мелких (но тоже штучных) созданий — независимо от того, молится ли оно непрерывно, жалуясь на жизнь, которая и вправду "не бал, а ряд мучений«[64], или нет — не надеясь уже ни на какой бал.

Впрочем, Автор не склонен искать в иронии аргументацию своих взглядов, он лишь хочет поскорее оставить позади богословские рассуждения, понимая их безнадежность. Первый аргумент богослова (а право рассуждать о космологии он часто приписывает только себе), знакомого с современными физическими концепциями — это так называемая «тонкая настройка». Имеется в виду вот что: если бы скорость на раннем этапе расширения нашей Вселенной отличалась от фактической хотя бы на одну миллиардную, вся материя либо сразу бы коллапсировала, либо разлетелась так быстро, что формирование звезд и галактик сделалось бы невероятным. Сильные и слабые взаимодействия лишь в весьма тонком диапазоне могли бы обеспечить появление водорода при Большом Взрыве и металлов (в астрономической терминологии) в звездах. Легчайшее отклонение электромагнитных сил в сторону от их фактического соотношения с гравитационными привел бы к невозможности протонов собираться в атомные ядра. И только существующее соотношение масс электрона, протона и нейтрона делает возможной привычную нам химию (и биологию). И так далее. Спрашивается, почему все эти факторы так тонко и точно настроены на появление жизни, а затем и тех, кто будет в состоянии все это оценить?

Возможны два варианта ответа на этот вопрос. Естественный:

? Большая Вселенная может включать в себя множество совершенно различных обширных областей, одна из которых (наша) случайно оказалась пригодной для жизни; мы не видим их, потому что горизонт каждой из них превышает десять миллиардов световых лет (для чего потребуется ввести новое понятие «скалярное поле»; для наших целей разговор о таких вещах не требуется). По существу, этот взгляд близок к концепции Мультиверса, о которой мы уже говорили.

И неестественный (или сверхъестественный):

? То, что предыдущий вариант приписывает случайности, на самом деле — результат работы Творца, который так настроил характеристики Вселенной, чтобы они неизбежно привели квозникновению Разума в течение шести дней, каждый из которых в земной размерности составлял примерно 2 миллиарда лет.

Автор оставляет второй вариант без всяких комментариев, а «тонкая настройка» фундаментальных физических законов его не слишком занимает, поскольку она неубедительна в качестве богословского аргумента, и поскольку ее связь со структурой генетического кода — область натяжек и ничем не сдерживаемой фантазии. Справедливости ради, стоит, конечно, отметить, что знаний, накопленных сегодняшней наукой, совершенно недостаточно, чтобы обойтись без фантазиивовсе; с такой точки зрения, можно рассуждать и о Творце, и о его творениях и о гламурной суете в творческих лабораториях. Первый же взгляд на формально упорядоченные таблицы кода оставляет впечатление неслучайности его симметрий, никак не связанной с альтернативой "ключ-замок"/"замороженная случайность". Основу кодовой упорядоченности составляет молекулярная масса кодирующих и кодируемых компонентов. Мы видели, что симметричный паттерн (рисунок) канонической таблицы кода проявляется немедленно, стоит только упорядочить триплетные основания по нарастанию или убыванию их молекулярных масс. Комбинация физико-химической природы и несвязанных с ней формальных особенностей (в том числе симметрий) ключевого феномена жизни оставляет ощущение мучительной загадки. Но это ощущение усиливается многократно, когда описанные формальные особенности выражаются в терминах арифметики, и в определенных системах счисления имеют весьма характерное написание, которое в начале книжки мы даже позволили себе охарактеризовать как информационную символику.

Молекулярная масса, как основной параметр упорядочивания двух составляющих живой материи — белков и нуклеиновых кислот — играет, по-видимому, значительно большую и не слишком понятную роль в организации этих молекул, чем это принято считать. Мы уже описывали воображаемый олигопептидный фрагмент (МПП), состоящий из всех 61 кодируемых аминокислотных остатков. Равновесие масс его константного хребта и вариабельных боковых цепей трудно объяснить — проще принять за данность и свойство генетического кода. Выраженное числом нуклонов, такое равновесие впечатляет абсолютной точностью.

Симметрии полипептидных цепочек заставляют присмотреться и к цепочкам нуклеиновых кислот (полинуклеотидным). Мы уже отмечали равенство масс комплементарных пар GC и АТ, которое — к тому же — выражается все той же информационной символикой (в четверичной системе счисления, основание которой соответствует четверке оснований). Однако, в этом случае «хребет» полинуклеотида всегда тяжелее, чем его вариабельные части. Тем не менее, носители генетической информации также демонстрируют молекулярные симметрии — хотя и несколько другого характера. Одни из них гармонизированы с упомянутым равновесием комплементарных пар и называются первым правилом Чаргаффа (число G двойной спирали ДНК равно числу С этой спирали, а число А — соответственно — числу Т): G=C, A=T. Первое правило естественно вытекает из структуры этой замечательной молекулы (в свое время оно — как раз напротив — послужило основой для понимания структуры ДНК). Два других правила Чаргаффа — второе и третье — описывают соотношения пуринов и пиримидинов в составе ДНК (A+G=C+T или R=Y, как мы обозначаем здесь пурины и пиримидины) и вытекающее из первых двух равенство числа оснований, содержащих аминогруппы в положении 4 пиримидинового ядра и в положении 6 — пуринового (С и А), числу оснований, содержащих оксо-группу в тех же положениях (G иT): С+А=G+T). Соотношение (G+C):(A+T) называют коэффициентом специфичности, и ДНК каждого вида имеет собственный коэффициент, который колеблется от 0.3 до 2.8. Не очень давно была обнаружена еще одна закономерность, касающаяся нуклеотидного содержания ДНК. Именно эту закономерность называют сейчас вторым правилом Чаргаффа[65], поскольку перечисленные выше правила взаимозависимы (то есть составляют как бы одно) и поскольку его начальная формулировка была абсолютно тождественна первому правилу (G=C, A=T). Но относилась она только к одной цепочке ДНК! «С какой стати?» — отозвался известный ученый, когда впервые услышал об этом. Второе правило до сих пор остается загадкой и известно гораздо меньше первого. Справедливости ради следует сказать, что это правило хорошо соблюдается для разделенных поли-ДНК-цепей длиной 70-100

Данный текст является ознакомительным фрагментом.