Зачем нам ручные животные

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Зачем нам ручные животные

Когда я вижу, как моя трехлетняя дочурка сияет от счастья, тиская какого-нибудь благодушного пса, мое сердце тает. И в то же время я невольно спрашиваю себя, почему она мгновенно влюбляется в этих четвероногих, будь то маленькие, не больше зайца, или здоровенные, как волк. Без тени страха, с выражением полного блаженства она обнимает и гладит многотерпеливых барбосов. Мы живем в центре большого города, со всеми вытекающими отсюда плюсами и минусами, и по многим причинам я не хотел заводить собаку. Но хотя моя дочурка росла без собаки, она, впервые увидев пса, сразу бросилась ему на шею. К счастью, пес был ласковый, из тех, что добродушно позволяют детям висеть на себе, тискать, дергать, тянуть, ездить верхом… Да разве перечислить все обременительные проявления нежности, которые обрушивают на собаку наши дети — или ее собственные щенки.

В какой мере потребность ласкать животных обусловлена генетически? Быть может, есть врожденный инстинкт, побуждающий нас приближать к себе других представителей животного царства, печься не только о Homo sapiens?

На свете множество организмов, которые вообще не могут существовать без компаньона, представляющего подчас совсем другую ветвь на развесистом генеалогическом древе жизни. Такое сосуществование, или симбиоз, отнюдь не редкость.

Правда, называть симбиозом нашу тягу к ручным животным было бы, пожалуй, чересчур. Мы вполне можем существовать без собак, кошек и прочих домашних животных, а многие — слишком многие! — вообще ненавидят собак и прочую живность.

Но ведь симбиоз — понятие объемистое, в нем сопряжены и чистый паразитизм, и просто готовность потесниться ради другого вида.[2] Мост между этими двумя полюсами составлен из разных комбинаций, в которых оба вида извлекают пользу из специализации компаньона. Подчас только это и позволяет им удерживаться на «американских горках» эволюции, образуемых переменчивыми условиями жизни на нашей планете.

Итак, симбиоз означает обоюдную зависимость видов и терпимость как в малом, так и в большом. Если обратиться к микромиру, можно напомнить, что мы, как и многие другие позвоночные, живем в симбиозе с чрезвычайно важным организмом, о котором и не подозревали бы, не проведай о нем ученые: без кишечной флоры из полезных бактерий не было бы нашего пищеварения — без нашего кишечника и химической обработки пищи не было бы этих бактерий. В растительном и животном мире немало примеров такого неразделимого единства. Скажем, лишайник представляет собой неразрывный союз водоросли и примитивного гриба. Без микоризы не росли бы ни сосна, ни ель: для обмена веществ тонким корневым нитям этих деревьев нужна помощь грибного мицелия.

Здесь-то очевидно, что речь идет о жизненно важных комбинациях видов с наследственно обусловленными функциями. Но ведь никто не станет утверждать, что влечение моей дочурки к мохнатым четвероногим объясняется такими же жизненно необходимыми наследственными факторами!

Продолжим вашу мысль. Понятие симбиоза включает и совсем не прочные, временные связи. Египетская цапля постоянно держится около домашнего скота, не прочь составить компанию и носорогу, поедая докучающих этим животным насекомых, — ведь сами копытные не могут избавиться от жалящих и откладывающих в их коже яйца паразитов.[3] Однако цапле ничего не стоит нарушить пакт: едва появляется трактор, как все «египтянки» спешат к нему, чтобы поживиться всяческой живностью, извлекаемой плугом из тропического перегноя. Раки-отшельники подбирают актиний, которые вполне могли бы прожить и без них. Рак сажает актинию на свой «дом» — раковину, которую этот оригинал, опять-таки подчиняясь «генетическому механизму», использует для защиты своего уязвимого брюшка. Актиния помогает раку маскироваться, а он за это перевозит ее с одной подводной нивы на другую.

Такие комбинации, хотя и приносят пользу обеим сторонам, не относятся к непременным. Еще более спорадические связи объединяют составленные из разных видов птичьи стаи, странствующие над суровыми просторами Швеции, или обезьяньи ватаги в дебрях Южной Америки. В том и другом случаях речь идет о временных союзах, которые полезны для всех сторон — так больше шансов обнаружить общего врага.

Где-то между крайними точками симбиотической дуги мне видится человек и прирученные им животные.

Последние пять лет мне посчастливилось общаться с индейцами Гайаны и Суринама, причем в Суринаме я получил превосходную возможность проследить, так сказать, от истоков взаимоотношения человека и ручных животных. В этом краю сохранились все ступени первобытной культуры — от таких групп, которые долго находились в полной изоляции от других племен, до таких, которые теперь прочно зависят от современной цивилизации.

Акурио — «белые индейцы», люди каменного века, совсем не далеко ушли от животного образа жизни. Меня пригласили запечатлеть на кинопленке их своеобразный быт. Вообще-то стоило бы посвятить целую главу, даже несколько глав их взаимоотношениям с окружающим миром, и я еще надеюсь это сделать. Здесь же довольно сказать, что поглощенные непрестанной борьбой за существование, акурио попросту не успевают развить то, что принято называть современной культурой. Лук и стрелы, каменный топор, бамбуковый нож, звериные зубы — вот почти все их орудия. Весь день они рыскают в поисках съедобного и тотчас съедают добытое: подстреленных зверьков, плоды, личинки, которые точат пальмовые стволы, но главная, почти повседневная пища — мед, много меда. Земледелие им неведомо, хотя большинство индейских племен выращивают хотя бы кассаву. В отличие от других индейцев они не делают украшений из перьев, а носят только ожерелья из клыков, играющие роль инструментального ящика. В селениях других племен обычно шныряет множество тощих шавок — акурио совсем не держат собак! У них нет даже простейших музыкальных инструментов. Нет лодок, хотя они живут по берегам рек и речушек. Вы не поверите — они не умеют разводить огонь! У них есть огонь, но акурио с незапамятных времен носят его с собой, переселяясь на новое место. Всех больных и старых, будь то родители или дети, оставляют умирать в лесу. Допускаются «браки» между братьями и сестрами, матерями и сыновьями. Каких-либо норм социальной морали практически нет.

Контакт акурио с внешним миром начался только в 1968 году. После довольно бурного переходного периода удалось настроить их на более миролюбивый лад; до тех пор для них было проще простого убить неугодного человека.

Во время одной из экспедиций, предпринятой государственными служащими и миссионерами, произошел показательный случай.

Однажды участвовавшие в экспедиции индейцы трио принесли в лагерь трех убитых паукообразных обезьян, чье мясо у всех индейцев считается деликатесом. Одна обезьянка была с детенышем, и он еще цеплялся за убитую мать. У кого-то из членов экспедиции случайно оказалась бутылочка с соской, и он взялся выкормить малыша. Акурцо были явно недовольны этим. И когда через три дня все мясо кончилось, один из них подошел к обезьянке и твердо заявил: «Мое мясо!» Ему решительно было невдомек, зачем беречь вкусное мясо — ведь акурио редко удается несколько дней подряд наедаться досыта.

Быт этих людей во многом перекликается с самыми примитивными стадиями нашего, европейского каменного века. Удивительно ли, что они не могут позволить себе роскошь держать ручных животных.

А вот трио, вайяна и другие племена, которых помимо охоты и рыбной ловли кормят поля, часто, даже как правило, берут на себя попечение о детенышах убитых животных. В селении, где люди не голодают, можно встретить всевозможных зверьков. Пищит в корзине выводок тираннов, порхают между хижинами разные попугаи, в доме детишки тискают агути или пекари, на краю селения пасется пара капибар, резвятся на крышах обезьянки и другие древесные жители.

Женщины и дети исправно и нежно пекутся о сиротах. Тем сильнее вас поражает, поначалу даже возмущает, когда в один прекрасный день на ваших глазах кого-то из этих любимцев закалывают и отправляют в котел! Охота сорвалась, рыба не клюет, а семье нужно есть, нужен белок.

В общем-то это нетрудно понять и даже оправдать. Что такое наше нынешнее животноводство, если не дальнейшее развитие этой древнейшей формы? Сколько поколений шведских крестьян нужда заставляла скрепя сердце резать поросеночка, теленка или еще какого-нибудь любимца? Так что не стоит корить добросердечных по существу индейцев. Голод не тетка…

Быть может, это длинное отступление поможет прояснить мотивы поведения моей дочурки и ее восторженной любви к собакам. Странному животному по имени человек с самых ранних пор развития его культуры присуще свойство, которое у других тварей наблюдается крайне редко. В самом деле, много ли в животном царстве примеров, чтобы какая-нибудь мамаша брала на себя заботу о чужом потомстве? Яркое исключение представляют собой приемные родители кукушонка, но и то заслуга тут прежде всего кукушки. Что же до Маугли и других «волчьих выкормышей», то их спокойно можно поставить в ряд с такими вымышленными персонажами, как Тарзан. Начать с того, что у волчицы попросту не хватит молока на то время, что в нем нуждается человеческий детеныш. Наверное, мысль о том, что дикие волки способны выкормить человеческого детеныша, возникла у людей, наблюдавших, как сука, у которой щенята родились мертвыми, выкармливала котят или других зверят. Рассказывают, будто кошки становились приемными матерями для кроликов и даже для крыс. Но ведь здесь речь идет о животных, обитающих в условиях, созданных человеком, им не надо повседневно охотиться и добывать корм!

Содержание животных оказалось важным фактором видового преуспевания человека. Индейца оно обеспечивает свежим мясом в случае неудачной охоты; для нашей культуры охота вообще меркнет перед животноводством. Живя в искусственной до абсурда среде, мы мало задумываемся о животных, чье мясо едим каждый день; на цыплят и поросят в больших хозяйствах не расточается ни капли искреннего человеческого участия и сочувствия. А душевная забота индейца — я подразумеваю индейцев, перешагнувших абсолютно первобытную стадию, — его забота о диких питомцах сродни любви моей дочурки. И моей любви, и твоей тоже, дорогой друг животных.

Кто-то сказал: лучшее в человеке — его собака. Когда наш далекий предок, перебрав всех ползающих, летающих, прыгающих и бегающих тварей, в один прекрасный день встретил угловатого щеночка — далекого предка домашней собаки во всех ее невообразимых разновидностях, — он обрел идеального товарища для своих вылазок. Ведь женщина оставалась дома, у очага, это в первобытном обществе было необходимо. Когда же неуклюжий щенок подрос, мужчина автоматически заменил ему вожака, за которым он следовал бы в своей стае, то есть наиболее опытного пса. С радостью, а может быть, и с удивлением человек обнаружил, что этот зверь в отличие от всех прочих не прибавляет, а убавляет ему забот. Вместо того чтобы, подобно другим плотоядным, посягать на и без того скудные запасы семьи, собака деятельно помогала на охоте, подчас рискуя собственной жизнью! Оказалось, вместе человек и пес могут охотиться совсем новым способом, который порознь им недоступен. Так открылся путь к сотрудничеству — змеистый и многообещающий путь симбиоза, по-своему не менее продуктивного, чем симбиоз рака-отшельника и актинии.

Кошка так и не сумела приспособиться к сотрудничеству, и многие считают это «пороком». Однако же и эта чрезвычайно независимая особа снисходит иногда до знаков солидарности. Вам не случалось — возможно, с благодарностью, возможно, без таковой — обнаруживать на крыльце благосклонный дар в виде лакомой полевки или даже свежехонькой крысы, доставленной прямо с ближайшей помойки? Никогда не забуду обиженной морды Мидии, любимицы моих родителей, когда ее отчитали после того, как она (дело было в деревне) принесла им четвертого за четыре дня зайчонка. Такие промашки — на нашу, человеческую мерку — у кошачьих не редкость. Вот яркий пример из Бразилии, о котором мне поведали, — так принято говорить в тех случаях, когда не можешь поручиться за достоверность изложенного. Недалеко от границы Гайаны на одном ранчо женщина вырастила ягуара. Ему разрешалось свободно ходить в пределах поместья, и, став взрослым, он всякий раз приносил домой какую-нибудь добычу — когда олененка, когда пекари, поставляя на кухню свежее мясо. Увы, хозяйке пришлось все же распорядиться, чтобы ее «кошечку» пристрелили. Ибо однажды утром на крыльце дома обнаружили индейца с перекушенным горлом. Он пришел откуда-то издалека, ягуар не знал этого человека и реагировал на него как на дичь…

Словом, у кошки с человеком связь совсем иного рода, чем у собаки. Остается только, вынеся эмоции за скобки, констатировать, что контакт животного с человеком определяется этологическими особенностями данного вида.

В разное время, на разных ступенях развития культуры древний человек, естественно, перебрал множество животных, проверяя их пригодность к хозяйству. Некоторые виды сыграли важную, даже определяющую роль в судьбах целых народов. Так, эскимосы всецело зависят от собак, саами — от северного оленя. В более сложных общественных формациях охотники и рыбаки, не довольствуясь собакой, искали других помощников для своего промысла. И находили. Первые данные о рыбной ловле с бакланами в Китае относятся еще к периоду Сун (960-1279 гг.), в Японии даже к VII веку. И в наши дни в Японии прирученные бакланы ныряют с лодок за рыбой.

Кроме того, для рыбной ловли как в Азии, так и в Европе, в частности в Швеции, использовали прирученных выдр. И вряд ли можно придумать более эффективную живую удочку!

Способы, какими заставляли выдр и бакланов ловить намного больше рыбы, чем нужно им самим, были самыми жестокими, как, впрочем, и все первоначальные методы дрессировки. Обучение хищных птиц, особенно пойманных взрослыми, — не что иное, как хладнокровное истязание, физическое и психическое. Сей «благородный» спорт, некогда увлекавший европейских феодалов, теперь, увы, снова вошел в моду, прежде всего в Англии и ФРГ. В Швеции соколы и без того скоро переведутся, а тут еще для этого, с позволения сказать, «спорта» стали похищать птенцов из гнезд. Обученный сокол ценится на вес золота в прямом смысле слова.

Кстати, герб провинции Емтлаяд, представленный уже на печати XVII века, отображает еще более совершенную форму охоты — собака и «сокол» (очевидно, подразумевался беркут) атакуют лося.

Охотничий инстинкт соколов находит и более полезное применение. В наше время ловчие птицы помогали и помогают, если не ошибаюсь, избавлять аэродромы от множества пернатых гостей, способных вывести из строя низко летящий самолет.

Итак, использование животных, начавшееся с «симбиоза» человека и собаки, пришло к своеобразному паразитированию на некоторых видах, охотящихся в среде, где наши собственные возможности ограничены, — под водой и в воздухе.

Неблагодарные люди очень редко привязываются к полезным животным так же сильно, как к избалованным домашним любимчикам, от которых почти ничего не требуют, а на выражения нежности к ним не скупятся. Впрочем, и от баловней есть польза: развивать в себе умение любить и печься о ком-то — что может быть важнее в нашем все более ожесточающемся мире? И это одинаково относится и к взрослым, и к детям. Животное, которому обеспечен надлежащий уход и которым по-настоящему дорожат, вполне можно считать счастливчиком. Но худо — даже при самом правильном уходе — животному, не получающему от человека теплоты.

Объективно говоря, домашний любимчик пользуется благорасположением хозяев, не внося никакого вклада в хозяйство, как это делают животные-охотники или животные-рыболовы. И вновь перед нами пример «симбиоза» с креном в паразитизм, уже со стороны животного. Но мы-то, пекущиеся о животных, выращивающие их «ценой немалых жертв», как говорят все те, кому не дано нас понять, мы-то чувствуем, осознаем, что для нас «жертвовать» — радость, даже потребность. В конечном счете и в этом «симбиозе» выигрываем мы. Нам просто необходимо на кого-то или на что-то изливать наши чувства. Почему?

Когда девочка играет с куклами или увлеченно занимается младшими братишками и сестренками, это понятно, ею руководит наследственная программа самовоспитания, ведь ей самой со временем быть матерью. На мальчуганов с такими же наклонностями смотрели, во всяком случае раньше, со снисходительной усмешкой. А почему? Их ведь тоже ждет роль родителя!

Конечно, куклы по ряду причин для мальчика не столь притягательны, зато ничто не мешает мальчикам и девочкам одинаково увлеченно заботиться о больных животных или превращать в праздник жизнь какого-нибудь щенка.

Многие со временем «вырастают» из этих увлечений. Чаще всего это сопряжено с усилением интереса к противоположному полу. Недаром увлечение зверюшками сильнее всего в ранние отроческие годы. Забота о животных, несомненно, первый росток той заботы и ласки, которая, надо надеяться, затем будет обращена на мужа или жену, а со временем и на детей. Наши умы вот уже сколько лет заняты проблемой секса, от него загорается пламя, призванное долго согревать человека, но можно ли поддерживать огонь одними лишь спичками, пусть даже охотничьими? Согревать других своей заботой, своим участием — научиться этому важно для всякого человека. Вот почему беспомощный щенок играет такую огромную роль в воспитании чувств ребенка, будь то мальчик или девочка. Но ведь не только у детей душа болит за собак, кошек и прочую живность. «Лучшее в человеке — его собака» — эту истину исповедуют многие. В этом гордом и благодарном девизе владельца, собаки содержится и доля грусти, притом немалая. На ухабистом нашем жизненном пути в ряду собратьев не обходится без эмоциональных синяков и шишек. Мы нередко расстраиваемся, даже разуверяемся, когда тот или иной собрат не отвечает созданному нами идеалу. Чем больше фантазии и пыла тратишь на это творение, тем дальше оно от действительности. И чем человек чувствительней, тем сильнее потрясение, когда идеальный образ рассыпается, как скульптура от землетрясения.

Настоящий друг… Это такой друг, чье расположение и чуткость не зависят от внешних обстоятельств; он никогда не отчаивается, умеет прощать ошибки и недостатки, но и не придает чрезмерного значения золотому дождю, на который вдруг может расщедриться капризный мир. Идеальный брак — это когда соединяются два таких друга. Это случается редко, причем оптимальный вариант возможен тогда, когда человек через самовоспитание научился не замечать недостатков другого. И видеть свои.

Пес, которого ты вырастил, по-настоящему твой пес — он, как ни странно, не предъявляет к тебе никаких требований. Ему не нужно учиться качествам, о которых я говорил. Пес всегда тебе рад, каким бы ты ни был. Пусть он избалован, пусть бесталанен — у собак недостатков почти столько же, сколько у людей, — но он всегда предан. Вот в чем секрет поразительного взаимопонимания между собакой и ее хозяином или хозяйкой, вот почва, на которой выросла поговорка «лучшее в человеке — его собака».

Наша потребность изливать на кого-то свою приязнь никогда не встретит отпора со стороны собаки. Для множества одиноких людей собака, кошка или другое приглянувшееся им животное — существо, способное оценить ласку, не отвергающее тепло и привязанность. Заменитель близкого человека? Нет, пожалуй, это неверно. Пусть чувства сходные, но все-таки разница есть.

Почему же собака так хорошо подходит на роль преданного, верного друга?

Как ни странно, частично ответ на этот вопрос я получил в довольно своеобразной обстановке — во всяком случае, своеобразной для большинства людей.

Дело было в Гайане, в предгорьях Кануку; я сидел в шалаше из пальмовых листьев и зеленой ткани. Рядом на земле, под жаркими лучами солнца была выложена для приманки падаль. Вскоре в небе появились грифы трех видов: шесть или семь черных урубу с причудливыми «судейскими париками» из серо-черной морщинистой кожи на голой голове и шее; грифы-индейки в таком же строгом, черном наряде, но с ярко окрашенной, желто-красной головой; наконец, королевские грифы — статные, крупные, вдвое больше своих собратьев, голая голова расписана желтыми, оранжевыми, лиловатыми пятнами, а глаза голубые, с красной каймой.

Первыми за угощение принялись урубу, прерывая трапезу, чтобы пошуметь крыльями и подраться. Потом на землю плавно опустился его величество королевский гриф. К моему удивлению, заметно уступающие ему ростом урубу остались на месте, и «король» не делал никаких попыток прогнать их или хотя бы потеснить. Но стоило появиться второму королевскому грифу, как они немедленно сцепились между собой. После недолгой борьбы за власть один из «венценосцев» уступил престол, сиречь удобное место. Урубу никак не реагировали на этот инцидент. Зато они продолжали отгонять друг друга. Когда на сцену выступил, точнее приземлился, первый гриф-индейка, я ждал, что равные ему по размерам урубу немедля его шуганут. Ничуть не бывало! Никто не помешал ему урвать аппетитный кусок от падали. Все было тихо-мирно, пока не явился второй гриф-индейка. Снова драка, но только между «индейками».

Трудно представить себе более выразительный пример так называемой внутривидовой агрессии. Особенно примечательно, что все птицы ссорились из-за одной и той же добычи. Казалось бы, крупные королевские грифы должны прогнать не столь сильных урубу или урубу, используя численное превосходство, выпроводят обоих грифов-индеек. Словом, представители одного вида должны бы вместе дать отпор другим.

Но среди грифов действует не принцип солидарности, а естественный отбор. Для преуспевания вида, чтобы выдвинуть наилучшего урубу, наилучшего королевского грифа или самого сильного грифа-индейку, важнее всего выявить победителя внутри вида. Отсюда терпимость к прочим видам. И терпимость эта бывает подчас поистине удивительной. Направив вверх телеобъектив, я поймал прямо-таки невероятную сцену. На ветке лицом к лицу сидели две птицы: каракара — падалыцик из семейства соколиных — и урубу. И первая нежно, осторожно снимала клювом со второго паразитов.

В мире пернатых цветные пятна нередко равны военному вымпелу, но только внутри вида. Яркая расцветка или другие броские приметы — сигнал, вызывающий более или менее бурные демонстрации силы. Один из самых простых примеров — зарянка с ее ржаво-оранжевым «нагрудником». Расписанная цветными узорами голова грифа — тоже сигнал для родственных особей.

Если самец и самка окрашены одинаково, у такого вида пернатых агрессия против сородичей нейтрализуется сложными ритуалами. В наряде некоторых птенцов есть особенности, вряд ли оправданные потребностью неопытного юнца в более совершенном камуфляже. Экспериментально показано, что смысл этого наряда — тормозить территориальный инстинкт родителей. Если серую «бляшку» на лбу птенца камышницы окрасить в присущий взрослой птице красный цвет, мамаша начнет прогонять своего отпрыска.

В классе млекопитающих цветовые сигналы известны только у некоторых приматов — у других представителей класса попросту нет цветового зрения, зато тем большую роль играют запахи, звуки, телодвижения, позы и прикосновение. Значение всех этих факторов для человека, пожалуй, далеко еще не выяснено, одно несомненно: как и у всяких животных, у нас есть свои внутривидовые сигналы, которые выражают покорность, дружелюбие или готовность к отпору. И я бы сказал, что в нервных, напряженных ситуациях мы — порой бессознательно, а порой и сознательно — склонны не очень-то аккуратно обращаться со своими «передатчиками».

Вспомним, какую огромную роль в старых культурах играла учтивость, все эти маленькие жесты, к которым наш нынешний сумбурный мир относится столь пренебрежительно. «Хорошие манеры» и впрямь хороши, они выкристаллизуются и станут обязательными, когда корабли современных культур выйдут из зоны штормов. Учтивость помогает смягчить излишне резкие сигналы. И если «слово не воробей, вылетит — не поймаешь», то не менее трудно изменить произведенное или полученное отрицательное впечатление.

Как это ни парадоксально, я бы даже позволил себе сказать, что животные и люди так хорошо ладят между собой благодаря недостаточному взаимопониманию!

У нас совсем разные угрожающие сигналы, уже поэтому в отношениях между животными и человеком не могут возникнуть такие напряженные ситуации, как в отношениях человека с человеком. И подобно тому как урубу может ужиться с грифом-индейкой, человек уживается со зверями, представляющими другой вид, особенно с такими, которые вызывают наше расположение. Нам присуще инстинктивное стремление заботиться о маленьких, пухлых, неуклюжих, большеглазых существах — попросту говоря, о детях. Почти такую же нежность вызывает у нас какой-нибудь «славный» зверь, если он пухленький, пушистый да еще и с большими доверчивыми глазами. Вот почему медвежата пользуются таким успехом и почему во всем мире так популярен игрушечный медвежонок, копия одного из самых известных австралийских сумчатых — трогательного коалы. И по той же причине неотразимое впечатление производят на нас совята: они обладают всеми или почти всеми признаками, от которых наше сердце тает.

Индеец — сытый индеец — подчиняется инстинкту, понуждающему его заботиться о неуклюжих малышах, сиротливо льнущих к убитой матери. И не только обезьянки, но и муравьеды, носухи, выдры — все жалкие, беспомощные твари будят в нем этот инстинкт. Так реагировали некогда мои и твои предки, читатель. Так реагирую я. И если тебе доступно это чувство, ты уже счастливый человек.