Глава семнадцатая Ик-фактор

Глава семнадцатая

Ик-фактор

Мы вас вылечим, но это еще не все

Передо мной – обычное приглашение, сделанное со всем уважением. Есть карта-схема, по которой можно сориентироваться, адрес и время предстоящего события, а также дружеское предложение взять с собой всю семью. А вот элементы дизайнерского оформления необычны: на иллюстрации – толстый кишечник человека в разрезе с аккуратно сделанными пояснительными надписями. Сверху веселым «фестивальным» шрифтом: «Приглашаем на встречу с кишечной микрофлорой!» В роли хозяина – Александр Коруц, гастроэнтеролог и доцент медицины Миннесотского университета. В дополнение к консультированию в области колоноскопии и лечения диспепсии он «трансплантирует» бактерии толстого кишечника – пересаживает кишечную микрофлору.

В этой работе участвуют почти все собравшиеся. Майк Садовски – соредактор учебника «Фекальные бактерии» и партнер Коруца по исследованиям. Прислонившись к буфету, стоит Мэтт Гамильтон, после защиты диссертации работающий в университете Миннесоты на временной ставке и отвечающий за подготовку «трансплантатов». Он накладывает ложкой на тарелку салат домашнего приготовления, сделанный в доме Коруца по русскому рецепту из темно-красной свеклы. Отмеряя себе порцию, не скупится, и медсестра говорит ему, что завтра он «будет похож на желудочно-кишечное кровоизлияние».

Сама медсестра не отрывает взгляд от покрытых шоколадом бананов, выложенных на блюде в цельном виде. Это один из «тематически выдержанных» десертов, созданных 13-летним отпрыском Коруца. Джеймс, как говорится, папин сын – умный, культурный и с лукавым юмором. Он умеет играть музыкальную классику на стоящем в гостиной рояле и мечтает со временем начать писать романы. Медсестра спрашивает его, какому номеру соответствует десерт[223] по Бристольской шкале[224] стула? Младший Коруц отвечает без запинки: четвертому («как сосиска или змея, гладкий и легко поддающийся давлению»).

Найти среди беседующих тех, кто не вел бы на вечеринке с угощением сомнительных, на посторонний взгляд, разговоров о еде, дело сложное. И не потому, что собравшиеся ограниченны или дурно воспитаны, а потому, что универсум толстого кишечника им видится совсем не так, как большинству из нас. Взаимодействие между человеческим телом и микробиомом (так теперь называются сотни миллиардов наших «кишечных постояльцев») в последнее время стало областью интенсивных исследований. Многие десятилетия экспериментаторы стремились определить роль пищевых продуктов и нутриентов в предотвращении и лечении болезней. Но теперь такой подход представляется слишком упрощенным. Сегодняшняя цель – детально рассмотреть механизм взаимодействия нашего тела, пищи и микроорганизмов, помогающих ее перерабатывать. Примером может служить группа неизменных борцов с раком – полифенолов. Это часть повседневного питания людей – вещества, содержащиеся в кофе, чае, фруктах и овощах. Некоторые из наиболее ценных полифенолов не усваиваются в тонком кишечнике, и мы зависим от того, насколько полно метаболизируют их бактерии, обитающие в толстом. Исходя из того, какие микроорганизмы населяют ваш кишечник, вы можете – или не можете – извлекать пользу из съеденного. Либо вам может быть причинен вред. Пережаренное красное мясо долгое время называли канцерогенным продуктом, хотя фактически это только сырье для возникновения канцерогенов. Такого рода «сырье» вредит нам, если к его переработке не подключаются живущие в кишечнике дружественные микроорганизмы. (Сказанное относится и к лекарственным средствам: в зависимости от состава вашей микрофлоры, эффективность тех или иных препаратов может заметно разниться.) Это научное направление – новое и требует ответов на немалое количество сложных вопросов. Однако, если суммировать, общий смысл прост: как выясняется, изменение органичной для человека микрофлоры может быть более эффективной стратегией лечения и предотвращения многих недугов, чем перемена рациона питания.

Все мы – представители той культуры, в которой всегда было принято демонизировать бактерии в целом и микроорганизмы, подхватываемые от окружающих, в частности. Нам может показаться крайне возмутительной сама мысль о том, что нас заберут в больницу для «имплантации» бактерий, взятых из толстого кишечника другого человека. Но для пациента, с которым мы вскоре встретимся и который был инфицирован Clostridium diffcile[225], такая «пересадка» микрофлоры – событие, которое можно было только приветствовать. Хроническое инфицирование Clostridium diffcile (если использовать медицинский термин для обозначения угрозы здоровью) способно надолго вывести человека из строя, а в некоторых случаях ведет даже к развитию смертельно опасной болезни.

«Когда вам 55 лет и приходится менять памперсы по десять раз на дню, – говорит Мэтт Гамильтон, – вы беззащитны перед ик-фактором»[226]. Он накладывает себе на тарелку фаршированные помидоры. У него могучий и несокрушимый аппетит молодого крупного мужчины.

«Для этого больного никакого давления со стороны ик– фактора уже нет, – вставляет слово Коруц. – Иковости в его жизни уже хоть отбавляй. Болезнь хроническая, и единственное, что нужно человеку в его положении, – просто избавиться от нее. И все».

Что касается бактерий в целом, то отношение к ним радикально пересматривается. Для начала, их много – гораздо больше, чем клеток в организме человека. На каждую клетку тела приходится по девять (хотя и меньших по размеру) клеток бактерий. Коруц, похоже, склонен рассматривать проблему «они против нас» не только в физиологическом или чисто медицинском ключе, но еще и в метафизическом. «Бактерии являются метаболически активным органом внутри нашего тела». Они – это вы. И вы – это они. «Это же философский вопрос. Кто обладает, а кто – обладаемый?»

«Демография бактерий» обусловливает повседневное состояние людей. «Те или иные сообщества живущих в кишечнике бактерий способны побуждать своего „хозяина“ придерживаться определенного рациона или по-разному копить энергию». (В настоящее время в Голландии проводятся клинические исследования, цель которых – проверить, могут ли бактерии, взятые в фекалиях худощавых доноров и пересаженные подопытным с избыточным весом, способствовать их похуданию[227]. Результаты пока обнадеживают, хотя и не слишком впечатляют.) Коруц приводит запоминающийся пример того, как микроорганизмы могут тайно манипулировать поведением живого существа. Паразит Toxoplasma заражает крыс, однако для размножения должен попасть в кошачьи кишки. Его стратегия заключается в том, чтобы воздействовать на мозг грызунов, вырабатывая у них тягу к кошачьей моче. В итоге крысы бегут к кошкам и оказываются убитыми и съеденными. Если вы станете свидетелем подобных событий, не зная их подоплеки, придется скрести в затылке и спрашивать себя: да что же такое с крысами творится? И ученый улыбается. «Как вы полагаете, может быть, у республиканцев – другая микрофлора?»

Так как же рождается сценарий для действующих лиц и исполнителей, живущих внутри нас? Прежде всего, он пишется по воле судьбы. Микрофлора в толстом кишечнике каждого из нас, в большей или меньше мере, остается примерно той же, что сложилась в шестимесячном возрасте. Около 80 % микрофлоры кишечника человек получает от матери при появлении на свет. «Это очень устойчивая система, – говорит Коруц. – По ней можно рисовать генеалогическое дерево человека».

Вечеринка, похоже, движется к завершению. Я отправляюсь на кухню, чтобы пожелать доброй ночи Джеймсу Коруцу и его веселой и милой подруге Катерине. Блендер стоит у края раковины, дожидаясь, пока его не вымоют. «Эй, – говорит Джеймс, – а как же шоколадный смузи цвета какашек?»

Все в порядке. Я знаю, фальшивку мне не подсунут.

Как и в случае с любой пересадкой, все начинается с донора. «Любой подойдет», – заявляет Коруц. У него нет ни малейшего представления о том, что ему требуется, то есть какие именно бактерии окажутся ангелами мщения, способными одолеть Clostridium diffcile. Но даже если бы это и было известно, простого и легкого способа определить виды бактерий, присутствующих в донорском материале, не существует. Большинство разновидностей фекальных бактерий трудно выращивать в лабораторных условиях, потому что они анаэробны, то есть не могут выживать в присутствии кислорода. (Известные штаммы E. coli и Staph – исключение из правила. Они могут успешно существовать во внешней среде, а также находить себе место на докторах и на их оборудовании, да и вообще, повсюду.)

Единственное, что Коруц требует от доноров – отсутствие расстройств пищеварения и инфекционных болезней. Члены семьи – не самые желаемые доноры, поскольку они не всегда бывают правдивы, отвечая на вопросы врачей о своих проблемах со здоровьем. «Вы же не обязательно поведаете своим любимым, что ходили к проституткам». Коруц трепетно вспоминает одного простого парня, который, по понятным причинам, пожелал остаться инкогнито. Его микрофлора была пересажена десяти пациентам – и все они вылечились. «А он сам как будто поумнел, и уважать его стали больше», – бесстрастно добавляет Коруц. Б?льшая часть того, о чем говорит доктор, произносится с бесстрастным видом. «В России, – сообщает он мне, – если вы слишком много улыбаетесь, люди могут подумать, что с вами что-то не в порядке». Александр вынужден напоминать себе, что во время бесед с окружающими неплохо бы иногда улыбаться. Иногда такое понимание ситуации слегка запаздывает – как слова, произносимые иностранным корреспондентом, который вживую ведет репортаж откуда-то издалека.

«А вот и он». Высокий незнакомец, одетый как того требует миннесотская зима, размашистым шагом входит в прихожую, неся небольшой бумажный пакет.

«Не лучшее из того, что мне удалось», – говорит мужчина, кивая в знак приветствия и передавая пакет Коруцу. И, ничего более не добавляя, поворачивается, дабы уйти. Смущенным он не выглядит – скорее, просто спешит. Он – герой, мало похожий на героя. Но он же – и тот, кто без всякого шума спасает жизни и помогает восстановить здоровье людям, делясь с ними продукцией своего утреннего туалета.

Коруц ускользает в пустой учебный класс и набирает телефонный номер Мэтта Гамильтона. Этим утром, когда назначена пересадка бактерий, Мэтт – по дороге в лабораторию микробиологии окружающей среды, где он трудится постоянно и где материалу предстоит дальнейшая обработка, – должен был ненадолго заехать в больницу. К этому времени он обычно уже там, и Коруц места себе не находит от нетерпения. Анаэробные бактерии, взятые из толстой кишки, требуют быстрых действий. Никто не знает, сколько времени они еще будут сохранять жизнеспособность.

Коруц оставляет сообщение: «Привет, это Алекс. Товар готов, можно забирать». Александр прищуривается: «Думаю, набрал его номер». Если сообщение попадет к кому-то другому, смысл его может показаться весьма сомнительным. У меня в уме возникает картина: офицер службы по борьбе с распространением наркотиков трясет гастроэнтерологов, а Коруц яростно пытается что-то объяснить.

Коруц уже едва владеет собой, когда в спешке вваливается Мэтт, весь припорошенный снегом, как полярный медведь, и полный извинений. Мэтт улыбается так естественно, как Александру вовек не суметь. Мне кажется, злиться на Мэтта Гамильтона – невозможно.

До лаборатории 10 минут езды на машине. Мэтт ведет быстро, и портативный холодильник так и норовит съехать с заднего сиденья, в автомобиле царит некоторое напряжение. Это холодильное устройство – штука заметная. По виду – нечто среднее между ящиком с набором продуктов и живым пассажиром. Вскоре мы уже кружим, ища место, где бы припарковаться. Гамильтон негодует из-за пустой траты времени: «Возил бы органы, уже давно бы пропуск на стоянку выдали!»

Похоже, поиски паркинга – дело более долгое, чем сам рабочий процесс. Оборудование нужно простое: блендер марки Oster[228] и комплект решет для просеивания земли. В крышку блендера встроены два патрубка: один – чтобы вкачать внутрь азот, второй – чтобы вытеснить кислород. Обычно бывает достаточно двух-трех 20-секундных импульсов. Материал становится разжиженным в нужной мере, и наступает этап просеивания. По понятным причинам все происходит под вытяжной вентиляцией. Пропуская все через сита, Мэтт непринужденно болтает, время от времени именуя нечто узнаваемое – кусочек перца чили, например, или арахиса.

Принимается решение еще раз пропустить все через блендер. Если материал свободно не изливается, то можно засорить им колоноскоп и помешать равномерному распределению микробов в толстом кишечнике. Гамильтон поворачивается ко мне лицом: «Сегодня мы столкнулись с тем, что приходится делать, если попадается слишком много твердых и плотных кусочков, а не просто нечто почти гомогенное». Это как в реалити-шоу American Chopper, когда Paul Senior или Vinnie смотрят прямо в камеру и комментируют то, что зрители видят на своих экранах.

Наконец-то жидкая масса перелита в контейнер с очень крепкой крышкой и снова отправлена в охлаждающее устройство. По виду совсем как кофе с молоком, только у молока – пониженная жирность. Запаха почти никакого, все газы еще раньше ушли в вытяжку. Мы трое: Мэтт, я и портативное холодильное устройство – все дружно спешим вернуться в автомобиль, чтобы отправиться обратно в больницу.

Пациент, которому должны произвести пересадку, уже прибыл и ждет на каталке в закутке, огороженном занавесками. Коруц все еще в прихожей, поскольку не успел снять свое светлое пальто. Мэтт передает Александру холодильный ящик. Материал все еще находится в пластиковом контейнере, обложенном льдом. Коруц спрашивает проходящую мимо медсестру, где оставить контейнер до открытия процедурной. Она на бегу бросает в нашу сторону мимолетный взгляд: «Только не вносите это туда, где мы кофе пьем в перерывах».

Как и люди, бактерии чувствуют себя хуже или лучше не столько сами по себе, сколько в зависимости от обстоятельств. Стафилококкам, к примеру, не слишком вольготно на коже – вероятно потому, что там для них маловато пищи. Стоит же им попасть в кровяное русло (скажем, через операционный надрез), и мы получим совсем другую историю. Рецепторы и поверхностные протеины позволяют микроорганизмам «чуять» нутриенты в окружающей среде. Как выражается Гамильтон: «Вот славное местечко, говорят они себе, рванем-ка сюда». Все на вечеринку кишечных бактерий! Но вот что плохо: штаммы бактерий в больницах обычно устойчивы к антибиотикам. Госпитализированные больные частенько обладают слабой иммунной защитой и не могут сами постоять за себя.

Типичный случай – E. coli[229]. Большинство ее штаммов, находясь в толстом кишечнике, не дают явной симптоматики. Иммунная система человека привычно противостоит множеству подобных бактерий, живущих в кишечнике. Никаких сигналов тревоги. Но стоит тем же штаммам проникнуть в уретру и мочевой пузырь, и наш организм уже воспринимает их присутствие как посягательство на свое здоровье. И теперь симптоматику создает уже сам иммунный ответ – в форме, допустим, воспалительного процесса.

Даже C. diffcile[230] сама по себе еще не является патогенной. Эта бактерия присутствует в составе микрофлоры от 30 до 50 % новорожденных, что не вызывает никаких болезненных проявлений. Другие бактерии могут ограничивать выделение C. diffcile токсинов, или же объем ее бактериальной массы слишком невелик для проявления заметных симптомов нездоровья.

Проблемы возникают после того, как кишечник «вычищается» антибиотиками. C. diffcile получает шанс отвоевать себе плацдарм и «занять положение в обществе». Как бы больницы ни боролись за чистоту в своих стенах, споры C. diffcile обнаруживаются повсюду. При определенных условиях, влияющих на развитие внутрикишечной среды, этот микроб может поистине благоденствовать. Дивертикулы – карманы, иногда образующиеся в стенках толстого кишечника, – часто возникают при хроническом запоре. Если мускулы кишечника вынуждены с силой проталкивать вперед пищевой ком или остаточные продукты пищеварения, а на некоторых участках стенка кишечника слабее обычного, то внутренний напор находит места наименьшего сопротивления. В результате слабое место в стенке выпячивается наружу в виде пузыря – и получается небольшой карман. Споры C. diffcile охотно поселяются в подобных «закутках».

Могут ли антибиотики убирать инфекцию, вызываемую C. diffcile? Да, в 80 % случаев так и происходит. Однако через неделю-две наступает черед оставшихся 20 %. Закрепившись в дивертикулах, они сопротивляются уничтожению – как боевики «Аль-Каиды», только скрывающиеся в труднодоступных «пещерах» желудочно-кишечного тракта. «Антибиотики – палка о двух концах, – говорит Коруц. – Они подавляют размножение C. diffcile, но одновременно убивают и ту микрофлору, которая не дает размножиться патогенной». Всякий раз, когда у больного возникает рецидив, вероятность повторного заметного ухудшения состояния удваивается. Заражение C. diffcile ежегодно убивает около 16000 американцев.

В наше время у многих пациентов дивертикулы могут превращаться в абсцессы. Многочисленные жестокие приступы колита вызывают понос, и в некоторых ситуациях приходится обеспечивать питание больного только при помощи внутривенных вливаний. Впрочем, глядя на того пациента, которого только что привезли в смотровую, всего этого не скажешь. Ему уже дали седативное средство Versed. И он лежит себе спокойно на боку – без штанов, но в «джонни» (больничной голубой с белым рубашке с завязками на спине). Госпитализированные пациенты, которым предстоят различные медицинские процедуры, порой мучительно уязвимы в психологическом отношении. Там, за больничными стенами, они могут быть генералами или руководителями целых организаций, но здесь они лишь больные. Послушные, надеющиеся на помощь и благодарные.

Освещение слегка гаснет, и стереопроигрыватель начинает воспроизводить музыкальную классику. Чтобы проверить глубину седативного эффекта, Коруц заводит с больным разговор. Он вслушивается в слова пациента, постепенно замедляя темп собственной речи и понижая голос. «А домашние животные у вас есть?»

В помещении на мгновение возникает тишина. «…домашние животные».

«Думаю, можно начинать».

Медсестра приносит емкость с лабораторными пузырьками. Я спрашиваю ее, не служит ли красный цвет пробок предупреждением о биологической опасности микроорганизмов внутри них?

«Нет, только коричневый цвет самого материала».

Если не слишком присматриваться, фекальная трансплантация очень напоминает колоноскопию. Первое, что появляется на экране монитора, это вид палаты, панорамируемой так, как видит ее встроенный в щуп колоноскопа сверхширокоугольный объектив типа «рыбий глаз», когда устройство вынимают из держателя и подносят к койке больного. Если вы все еще достаточно молоды и можете позволить себе не водить знакомство с колоноскопом, представьте, что вы в баре, и у бармена в руках пистолет для подачи содовой – длинная гибкая черная трубка с кнопками, вделанными в направляющую головку. Правда, бармену доступны кнопки для содовой или колы, а Коруц выбирает между углекислым газом (для расширения кишки – чтобы ее «интерьер» лучше просматривался) и физиологическим раствором (для вымывания остатков того, что на языке медиков называется «неудовлетворительными результатами подготовки»).

Левой рукой Александр управляет контрольными кнопками, а правой подкручивает гибкий шланг. Я бы сказала, что его действия чем-то похожи на игру на аккордеоне или пианино, когда каждая рука занята своей работой независимо от другой. Коруц, в дополнение к навыкам колоноскопии, умеющий играть на пианино, предпочитает аналогию с протезами вместо ампутированных рук. «Со временем это становится как будто частью твоего тела. Пусть там и нет моих нервов, все равно я чувствую, что происходит».

Щуп колоноскопа уже внутри, и мы «на подъеме». Сердцебиение пациента отражается пульсацией кишечной стенки. Коруц совершает небольшой поворот. Изменение положения больного помогает избежать слишком резкого отклонения, поэтому медсестра с усилием давит на пациента – почти как шофер, которому нужно сбросить скорость у изгиба дороги.

Используя плунжер на управляющей головке колоноскопа, Александр вводит порцию пересаживаемого материала. Поскольку кишечник предварительно был очищен с помощью антибиотиков, одноклеточные «пришельцы» не должны встретить враждебного приема со стороны «аборигенов». Хотя некоторые представители собственной микрофлоры больного сумели выжить даже под воздействием лекарств, «иммигранты», безусловно, все равно будут доминировать. Как показывают исследования Коруца, в течение двух недель микрофлора донора и реципиента придет к оптимальному соотношению.

Еще один выпуск пересаживаемого материла в самом конце толстого кишечника – и врач извлекает щуп колоноскопа.

Спустя пару дней Коруц пересылает мне электронное письмо от пациента, убрав, разумеется, фамилию больного. Боль и диарея, не дававшие ему работать в течение года, исчезли. «У меня, – пишет тот, – был один плотный стул в субботу вечером». Возможно, такое событие и не покажется вам особо волнительным для субботнего вечера, однако мистеру Ф. оно представлялось почти пределом мечтаний.

Первая трансплантация подобного рода была осуществлена в 1958 году хирургом по имени Бен Айсман. На раннем этапе применения антибиотиков пациенты нередко страдали от поноса, вызванного массированной гибелью нормальной микрофлоры. Айсман предположил, что было бы полезно пополнить кишечную микрофлору пациента дружественными кишечными бактериями, взятыми у другого человека. Теперь Бену 93 года, и он живет в Денвере. Я написала ему, и в ответ он заметил: «То были годы, когда, ухватив подходящую идею, мы просто пробовали ее на практике».

Редко, очень редко приходилось медицине получать в свое распоряжение метод лечения, столь же действенный, недорогой и свободный от побочных эффектов. Как мне уже приходилось писать, в борьбе с трудноизлечимой инфекцией C. diffcile Коруц провел 40 пересадок микрофлоры – и успеха достигал 93 % случаев. В проведенном под эгидой университета Альберты исследовании, результаты которого опубликованы в 2012 году, в 103 случаях фекальной трансплантации из 124 наступало немедленное улучшение. С тех пор как Айсман впервые нажал на кнопку плунжера, прошло 55 лет, однако даже и теперь ни одна из страховых компаний США формально не признает эту процедуру.

Почему? Неужели одобрению метода препятствует «ик-фактор»? Отчасти – да, полагает Коруц: «Слишком резкая перемена. Ее трудно принять». Ученый считает, что на восприятие происходящего заметно влияет процедура перехода от экспериментальной стадии к общепринятой методике. Через год после моей встречи с Коруцем ведущие представители сообщества гастроэнтерологов и специалистов по борьбе с инфекционными заболеваниями пригласили «группу энтузиастов фекальной трансплантации» собраться вместе – чтобы сообща выработать документ, нацеленный на определение «наилучших практических методов» и оптимальных процедур. Совместными усилиями сделан первый шаг, утверждающий правомерность новой методики и побуждающий страховые компании к официальному введению ее в практику оплаты медицинских услуг. Даже в середине 2012 года не было ни правил обязательной оплаты процедуры фекальной трансплантации, ни соглашений о соответствующих гонорарах врачам. В настоящее время заполняется счет на проведение колоноскопии, и не более того.

Бюрократия, существующая в области здравоохранения, порой преграждает путь к улучшению медицинского обслуживания, причем в такой мере, что в некоторых случаях это кажется просто поразительным. Коруцу потребовалось полтора года, чтобы его работа в области бактериотерапии, направленная на борьбу с рецидивирующей инфекцией C. diffcile, получила одобрение наблюдательного совета Миннесотского университета. И это при том, что он, совет, мог видеть, насколько безопасна была для пациентов полученная ими медицинская помощь, и у его членов не было ни повода для существенной критики, ни причин для обеспокоенности в связи с применяемой методикой. В то утро, когда мне довелось увидеть пересадку кишечной микрофлоры, Александр показал мне и некий предмет, с которым я прежде никогда не имела дела. По виду – пластмассовая чаша с крылышками. Называется «туалетная шляпа»[231]. Предназначена для сбора «донорского материала» и устанавливается прямо на унитаз. «Чтобы оформить заказ, – говорит Коруц, – понадобилось около двух месяцев. Наблюдательный совет университета отослал мне обратно заявку с вопросом: кто будет оплачивать?» Цена одного устройства – 50 центов.

Фармацевтические концерны делают деньги на лечении болезней, но не на излечивании больных.

Александр работал и над возможностью использования фекальной трансплантации для лечения язвенных колитов[232]. Воспалительные заболевания кишечника: синдром раздраженного кишечника, язвенные колиты, болезнь Крона – все эти недуги, как считается, порождает неадекватный ответ иммунной системы на типичные для микрофлоры человека бактерии, в результате чего толстый кишечник оказывается под двойным огнем. Пока что наблюдательный совет отказывается утвердить программу испытаний, ожидая ее утверждения Управлением по контролю над продуктами и лекарствами (FDA). А ведь речь только о программе исследований. Окончательное одобрение, полученное от Управления и позволяющее сделать ту или иную медицинскую процедуру доступной каждому, – на это может уйти едва ли не десятилетие, да и сам процесс требует немалых финансовых вложений.

В случае фекальной трансплантации не используются ни лекарственные препараты, ни особое оборудование. Поэтому нет ни фармацевтической компании, ни производителя специальных устройств с карманами, настолько глубокими, что из них можно черпать деньги на многоэтапные клинические испытания. Если уж на то пошло, фирмы, выпускающие лекарства, будут заинтересованы, скорее, в противодействии официальному утверждению данной методики. Фармацевтические концерны делают деньги на лечении болезней, но не на излечивании больных. «Ставки высоки, – признает Коруц, – и составляют миллиарды долларов. Я уже говорил Катерине: если все получится, ищите меня на дне реки и не слишком удивляйтесь».

Мы сидим в кабинете Александра – как раз между колоноскопами. Над нашими головами, на полке, покоится мертвенно-бледный пластмассовый муляж прямой кишки человека, пораженной всеми мыслимыми и немыслимыми недугами – включая геморрой, свищи, язвенный колит, фекалит… Это что, символ американской системы здравоохранения?

«Рекламный реквизит», – улыбается Коруц. Фармацевтическая фирма раздавала их во время Недели изучения болезней пищеварения – ежегодный съезд гастроэнтерологов и производителей лекарственных средств. Случайного человека нарядили соответствующим образом, и он изображал Желудок и разносил образцы.

Пока бюрократия черепашьими шажками ползет вперед, фекальная трансплантация, направленная на борьбу с C. diffcile, без лишнего шума производится в больницах 30 штатов. Однако есть еще 20 штатов, где пациенты лишены возможности лечиться с помощью этого метода. Некоторые больные решаются на то, что один исследователь в научной работе на страницах Clinical Gastroenterology and Hepatology назвал «самостоятельно организуемой фекальной трансплантацией». И, хотя семеро из семи человек, страдающих расстройством, вызванным C. diffcile, поправили здоровье собственными силами или благодаря «семейно организованной» фекальной трансплантации при помощи купленных в аптеке клизм, дело не всегда завершалось так хорошо, как хотелось бы. Сравнительно недавно одна женщина прислала Коруцу по электронной почте письмо, в котором просила о совете. Однако от полученных инструкций отступила, налив в блендер водопроводную воду – и хлор убил бактерии. В другом случае пересадка микрофлоры, проведенная в домашних условиях, обернулась заменой одного источника диареи другим – потому что фекальные паразиты передались от донора реципиенту. Вместо того чтобы защищать интересы пациентов, наблюдательный совет – со всеми своими проволочками и раздутой бумажной волокитой – фактически толкает больных людей на ошибочный путь, вредящий здоровью.

Практика фекальной бактериотерапии должна быть модернизирована, и желательно побыстрее. Более тщательная фильтрация обеспечит отделение одноклеточных от любой «грязи». Дозировать бактериальный материал необходимо с добавлением криопротекторов – для защиты клеток от повреждения кристалликами льда. Но при этом следует замораживать донорский материал и доставлять его туда и тогда, где и когда он будет нужен. Операции, проводимые Коруцем, уже развиваются именно в этом направлении.

Святым Граалем может стать простая таблетка, используемая совместно с суппозиториями на основе лактобактерий – и этот метод послужит основой для лечения рецидивирующей инфекции, связанной с осеменением дрожжевыми грибками. К сожалению, аэробные микроорганизмы, которые легко культивировать и сохранять в присутствии кислорода в лабораторных условиях, вряд ли будут больным особенно полезны. Хотя сегодня исследователи точно и не знают, какие именно бактерии максимально важны в процессе лечения, известно, что эти виды должны быть анаэробными и приспособленными к существованию внутри толстого кишечника. Всем нам необходима микрофлора, наиболее жизнестойкая в здоровом организме человека и эволюционно готовая соответствовать именно индивидуальным запросам нашей природы. Иными словами, та, которая сможет играть роль партнера в борьбе за общее здоровье хозяина и дружественных ему бактерий.

Я спросила Александра, что из пробиотиков[233] присутствует в продаже? «Маркетинг», – ответил он. Микробиолог Грегор Рид, директор Канадского центра исследований и развития пробиотиков, разделяет это ощущение. За исключением одного случая, бактерии (даже существующие), содержащиеся в составе пробиотиков, имеют аэробную природу – выращивание, применение и транспортировка микроорганизмов в условиях, исключающих оксигенацию, было и остается делом сложным и дорогостоящим. 95 % «пробиотиков», по мнению Рида, «никогда не проверялись на человеке, и не могут даже называться таковыми».

Готова предсказать, что – так или иначе, через десяток лет или немного раньше – у каждого из нас найдется знакомый, которому пошла на пользу доза «материала», произведенного телом другого человека. Совсем недавно я получила по электронной почте письмо от одного доктора из Техаса с рассказом о Ллойде Сторре, враче из городка Лаббок. Этот медик вылечил хроническую ушную инфекцию при помощи «переливания ушной серы» в домашних условиях – когда реципиент, капля за каплей, получал материал донора, растворенный в кипящем глицерине. Ушная сера поддерживает кислую окружающую среду, предотвращая избыточное размножение бактерий и, вероятно, несет в себе некоторые антимикробные компоненты. Однако каковы бы ни были механизмы подобного взаимодействия, в некоторых случаях они работают лучше, чем все остальное. Коруц воодушевил одного из своих друзей (пародонтолога по специальности) попробовать совершить бактериальную трансплантацию в качестве средства для лечения болезни десен[234].

Люди, близко знакомые с устройством человеческого кишечника, видят в нем совершенство – и не только в его сложной организации, но и в его внутренних ландшафте и архитектуре.

Если все и дальше пойдет так, как должно, то истерическая боязнь всего бактериального – замешанная на чьей-то корысти и непреходящей любви к пуреллу и лизолу – сойдет на нет. Благодаря отважным пионерам бактериальной трансплантологии с их блендерами, в которых готовится материал для пересадки от донора к реципиенту, глупая нервозность и беспочвенные страхи уступят место рациональному взгляду на вещи. И, не исключено, принесут даже толику благодарности создателям метода.

И туалетные шляпы приподнимутся в вашу честь, Александр Коруц!

Особая ирония кроется в том, что изначально пищевой тракт был «нашим всем». Коруц напоследок, когда мы отъезжали от его клиники в последний день моего пребывания в Миннесотском университете, заметил: «В сущности, все мы – дождевые черви, достигшие высокой ступени эволюции, развиваясь вокруг своего пищеварительного тракта». В конце концов, пищевой процессор вынужден был обзавестись головным мозгом, чтобы искать еду, и конечностями, чтобы ее добывать. Живое существо увеличивалось в размерах, и ему понадобились органы кровообращения для доставки горючего к рукам и ногам. Ну и так далее. Даже теперь пищеварительный тракт обладает собственной иммунной системой и собственным первобытным мозгом – так называемой кишечной нервной системой. Мне вспоминается, что говорил Тони ван Влиет по поводу одного момента: «Людям странно думать, что каждый из нас – большая труба, а вокруг нее – что еще».

Мы – то, что мы едим. Более того, мы – еще и то, каким образом мы едим. Скажем спасибо природе: мы – не анемоны, извергающие остатки ланча через то же отверстие, в которое снедь подавалась. И порадуемся тому, что нам незачем пастись где-нибудь на лужайке и мы не жвачные, проводящие всю свою жизнь, подбрасывая топливо в печку. И возблагодарим наши пищеварительные соки и энзимы, и наши кишечные ворсинки, и огонь, и возможность готовить на нем еду, и все чудеса, благодаря которым мы стали тем, чем являемся. Коруц приводит в пример гориллу – нашего ближайшего родственника среди человекообразных обезьян, задержавшегося в развитии в силу менее «модернизированного» кишечника, который затрачивает изрядную часть энергии на собственную деятельность. Как и корова, горилла существует, питаясь большим количеством сырой растительной пищи, нуждающейся в ферментации. «Горилла целый день поедает листья. Просто жует, а затем переваривает внутри себя. И где тут рождаться великим мыслям?»

Люди, близко знакомые с устройством человеческого кишечника, видят в нем совершенство – и не только в его сложной организации, но и в его внутренних ландшафте и архитектуре. В одном из номеров New England Journal of Medicine за 1998 год два испанских врача опубликовали несколько фотографий. На снимках – «гаустрация поперечно-ободочной кишки», с расположенными одна за одной дугами аркад по линии каждого верхнего этажа – как в доме Мила (Ла Педрера), построенном Антонио Гауди в Барселоне[235]. Воодушевившись и желая увидеть собственный «дом Мила» внутри себя, я решилась на первую в своей жизни колоноскопию без применения лекарственных средств[236].

Не сумею одним словом выразить то, что чувствовала в течение этих десяти минут своей жизни. Во мне смешались любопытство, ощущение избранности и даже смирение. Благоговение на грани страха. Я как будто снова оказалась в заснеженном поле на окраине Фэрбенкса на Аляске, и у меня над головой полыхало северное сияние, казавшееся мне таким близким, что я упала на колени. Темной ночью в горах оно сокрушало меня, а я все вглядывалась и вглядывалась в искрящиеся мазки, рождающиеся надо мной в пространстве нашей Галактики. Останавливая взгляд на собственном илеоцекальном клапане или всматриваясь в глубину своего аппендикса, наблюдая воочию всю великолепную сложность человеческого тела, я чувствовала себя, если быть до конца откровенной, несколько ущемленной. Думаю, вы понимаете, о чем это я. Большинство из нас проживают жизнь, так и не взглянув ни разу на органы своего тела – самые драгоценные и изумительные вещи из всех, которыми мы обладаем. Пока что-то не разладится, мы редко даем себе труд подумать о них. Мне это кажется странным. Как же так: Кристина Агилера нам интереснее, чем внутреннее пространство наших тел? Или это я сама – странная личность, на чей-то взгляд? Вы можете сказать себе: «Ну, Мэри Роуч вечно тянет черт-те куда!» И я отзовусь: «Да! Но совсем ненадолго – и со всем уважением к вам».

Данный текст является ознакомительным фрагментом.